— Жалкий паяц! — воскликнул Сумароков. — Комедиантом тебя назвать не могу, ибо звание это слишком почетно и не к лицу плутам и негодяям, от них же ты первый. Каким коварством отвратил ты от меня родную мать? Воюют страсти все противу сил моих, и больше никакой надежды нет на них…
— Матушке все известно! — причитал Бутурлин. — Ты прогнал законную жену, отрекся от детей, в несытой похоти своей слюбился с блудницей…
— Молчи, змея! — закричал Сумароков, хватаясь за эфес шпаги.
Но Бутурлин не дожидался сверкания стали. Он обежал вокруг Прасковьи Ивановны, взял ее двумя руками за бока и, пряча голову, стал отступать вместе с нею к двери.
Сумароков дернул эфес раз, другой. Клинок не выходил из ножен.
— Карай мя, небо, я погибель в дар приемлю, рази, губи, греми, бросай огонь на землю! — в отчаянии прорычал он собственные стихи, кинул вслед Бутурлину стул и выбежал из дома. Дворовые со страхом глядели ему вслед.
Однако умысел Бутурлина сорвался. Приказные, несмотря на взятки, признать Александра Петровича сумасшедшим не осмелились, и он участвовал в разделе движимого и недвижимого имущества на полных правах.
Раздел произошел сравнительно тихо. Сумарокову отписали петербургский дом — большего он и не просил. Прасковья Ивановна закрепила за собой дом в Москве. Дочери поделили деньги, оставшиеся от родителя, и тут Бутурлин взял три пая — на себя, на покойную Елизавету и на Анну, с которой жил теперь как с женой.
Челобитную о разделе подали в Вотчинную коллегию. Тем временем начались заседания Комиссии. Сумароков ходил в Грановитую палату послушать, о чем говорят депутаты, бывал у московских знакомцев, часто вечерами сиживал с Мельгуновым за бутылкой токайского и был отчасти доволен, что живет без семьи, сам себе господин.
В конце лета, возвращаясь однажды после обеда из гостей, Сумароков надумал зайти в родительский дом. Он получил из Петербурга известия — Вера Прохоровна родила дочь, назвали Настасьей. Эту новость Сумароков хотел сообщить матери, — так или иначе, надо налаживать отношения. Разрыв его с Иоганной был такой очевидностью, против которой спорить не приходилось.
Сумароков толкнулся в ворота кудринской усадьбы — заперты. Постучал кулаком — никто не отзывался. Сумароков начал бить ногою — за воротами послышались шаги, и к щели между досками прильнул чей-то глаз.
— Открывай, бездельник! — крикнул Сумароков.
Глаз оторвался от щели. Хриплый голос ответил:
— Не могу отпереть, ваше благородие!
— Открывай, старик, — сказал Сумароков. — Не узнал меня?
— По причине, что узнал, и открыть не могу. Не велено пущать.
— Как не велено? Меня в собственный дом не пускают?
— Ах, не собственный, Александр Петрович! — раздался тонкий голос Бутурлина. — Дом отписан Прасковье Ивановне, она в своем жилье хозяйка и развратника под ложным именем сына видеть отказывается.
— Смотри, Бутурлин, дождешься ты батогов! — пригрозил Сумароков.
За воротами послышался смешок.
— Не извольте озорничать, Александр Петрович, и запомните, что в этот дом ходу вам больше нет.
Вместо ответа Сумароков застучал ногами в ворота. Бешеный гнев на Бутурлина придал ему силы. Отойдя несколько шагов, он с разбегу ударил в ворота плечом. Что-то скрипнуло в деревянном запоре. Сумароков повторил, удар.
— Открывай! — неистово закричал он. — Стрелять буду!
Дворовый струсил и отодвинул засов. Калитка открылась. Бутурлин семенил по дороге к дому, оглядываясь через плечо. Сумароков выхватил шпагу — теперь она легко вышла из ножен — и погнался за своим врагом.
Бутурлин успел вскочить в дом и запереться. В комнатах поднялась беготня, у окон показались испуганные лица.
— Я буду жаловаться государыне! — верещал из-за дверей Бутурлин. — Узнаешь, пьяная голова, как чинить разбой, отведаешь монастырской похлебки!
— Дай ему! Бей окна-то! — закричали сзади.
Сумароков обернулся. Двор наполнили любопытные.
Ворота были распахнуты настежь, и прохожие, привлеченные шумом, уже составили толпу нетерпеливых зрителей.
— Стучи сильнее — откроют, стучи!
Сумароков отер со лба пот и вложил в ножны клинок.
Погорячился, надо остановиться вовремя. Публичность яри семейных ссорах ни к чему.
Он сошел с крыльца и побрел к воротам. Люди, толкаясь, отступали на улицу. Бутурлин приоткрыл дверь, высунул голову и показал уходившему Сумарокову язык. Кащей был даже рад скандалу — есть о чем писать в слезной жалобе на высочайшее имя.
Вскоре Бутурлин сочинил прошение императрице и заставил Прасковью Ивановну приложить к нему руку. Он расписывал, как Сумароков обнаружил свой неистовый дух, пришел в дом, совсем из ума исступивший, злоречил и угрожал матери, гостей разогнал, родственники спрятались по комнатам. Сумароков же, видя, что спорить не с кем, выбежал во двор со шпагой, грозил переколоть прислугу, зачем его в дом не пускают. Несколько часов озорничал, весь переулок смотрителями наполнился. На следующий день опасались его прихода и просили у главнокомандующего для защиты военного караула. А Сумароков ничего не боится, порицать и злословить не перестает.
