Поскольку она была в известной степени права, судья немедленно принял решение в ее пользу. Спустившись с возвышения, он подошел к девушке и, по словам Уханя, сказал:
— А Ни-ся, я всю жизнь хотел встретить такую женщину, как вы. Я вдовец; выходите за меня замуж.
Свадьбу сыграли через две недели, и на этот раз А Ни-ся покинула наш маленький кружок навсегда. Иногда нам доводилось ее видеть, теперь уже в облике богато одетой молодой женщины, жены судьи, — она здоровалась со старыми друзьями, проходя по рынку.
После шести вечера люди постепенно расходились с рынка, и в семь магазины закрывали ставни. Прилавки снова складывали друг на друга. Улицы пустели: наступало время ужина.
Только после восьми Главная улица начинала снова наполняться людьми, и магазины опять открывались. Где-то зажигались обычные масляные лампы, мерцавшие красноватым огнем, где-то горели керосиновые или карбидные фонари. Горожане прогуливались при свете расставленных вдоль улицы сосновых факелов, лузгая подсолнечные или тыквенные семечки. В яркие лунные вечера улица была запружена народом. Разодетые и разукрашенные незамужние девушки, которых здесь называют паньцзиньмэй, гуляли рука об руку по четверо-пятеро, целиком перегораживая улицу. Они расхаживали взад-вперед, хихикая, распевая песни и грызя подсолнечные семечки. Если на пути им попадался какой-нибудь неискушенный юноша, эти амазонки тут же окружали его и уводили навстречу неизвестной судьбе. Более опытные юноши стояли вдоль стен и входов в лавки, обсуждая проходящих мимо красавиц. Время от времени группка девушек задерживалась рядом с одним из них, и после короткой и безуспешной перебранки хихикающие, визжащие фурии уводили юношу с собой, заключив его в кольцо. Все эти пленники — вполне, вероятно, довольные таким развитием событий — в итоге оказывались в парке, где молодежь танцевала до полуночи на прибрежных лугах у реки вокруг ярко пылавших костров.
Лавка г-жи Ли по вечерам обычно была открыта, но в это время ее заполняла другая клиентура — в основном местные аристократы, которые подкреплялись вином, прежде чем отправиться на рискованную прогулку по улицам без сопровождения. Простые крестьяне и тибетцы тоже ходили шеренгами, взявшись под руки, и потрясенно разглядывали элегантных, куртуазных горожан. Девичьи шеренги часто намеренно сталкивались с ними, разбивая их ряды — кроме смеха и визга, за этим ничего не следовало. С небес улыбалась серебристая луна; навстречу ей поднимался ароматный дым сосновых факелов. Позднее рыночная площадь постепенно превращалась в палаточный лагерь — там возводили несколько больших тентов, а на каменном полу расставляли переносные печки, скамейки и столы. Вскоре многочисленные сковородки и горшки начинали источать дразнящие запахи.
Я не раз засиживался в этих палатках до полуночи над миской горячих пельменей или лапши, разглядывая вооруженных до зубов тибетских караванщиков или людей из окрестных племен. Более степенные горожане считали, что есть в этих палатках небезопасно. Иногда в них можно было наткнуться на переодетых разбойников в самых не— ожиданных нарядах; довольно часто случались и пьяные стычки. В особенно темные ночи одна из девушек рядом с лавкой г-жи Ян непременно вручала мне охапку ярко горящих миньцзе, чтобы я не сбился с дороги по пути в гору.
Чуть дальше, в тибетском квартале, располагался первоклассный бар г-жи Хо, который считался местом для привилегированной публики — в том смысле, что сюда ходили в основном тибетские торговцы. Г-жа Хо владела одним из самых роскошных особняков в тибетской части города. Двое из ее сыновей жили в Лхасе, где заправляли процветающей экспортно-импортной фирмой. Самый младший сын еще учился в школе — это был глуповатый, нахальный юноша, вечно пристававший ко мне с бестактными вопросами. Супруг г-жи Хо, приземистый мужчина средних лет, проводил большую часть времени за курением опиума, так что в лавке его было практически не встретить. В основном хозяйке помогала ее румяная взрослая дочь, которую тоже звали А Ни-ся.
