Наси воспринимали возможность перехода в христианство несколько иначе. Они во многом походили на китайцев, которые в целом не отличаются особой религиозностью в западном значении этого слова. Китайцы одновременно и вполне искренне исповедуют буддизм, даосизм, культ предков (конфуцианство) и анимизм — и, если потребуется, примут и христианство. Подобным же образом наси приняли ламаизм (тантрический буддизм), буддизм Махаяны, даосизм и конфуцианство в дополнение к своим древним религиям — анимизму и шаманизму. Это была, можно сказать, «сборная» вера, в которой каждая религия использовалась для тех или иных конкретных нужд. Буддизм был хорош для похорон и молитв за упокой мертвых. Даосизм удовлетворял мистические и эстетические потребности. Культ предков был необходим живым для ощущения своей неразрывной связи с усопшими. Анимизм отдавал должное существованию неведомых сил и сущностей, скрытых в природе, и подсказывал, как с ними обращаться. Шаманизм был незаменим, когда живым или мертвым требовалась защита от злых духов. Помимо этих верований, наси исповедовали унаследованную ими от предков глубоко укорененную и в высшей степени практичную жизненную философию эпикурейского толка. Согласно этой философии, земное существование есть хоть и временная, однако весьма важная и существенная часть бытия. Жизнь не отличается совершенством и полна печалей, но тем не менее хороша; и пока она длилась, каждый наси считал своим священным долгом проживать ее с полной отдачей. Хотя традиция и священные тексты утверждали, что в загробной жизни верующих ожидают блаженство и покой, наси питали на этот счет определенные сомнения, да и те немногие духи, которым удавалось на краткий миг вернуться в царство живых посредством медиумов, давали о ней слишком обрывочные сведения. Поэтому наси предпочитали не полагаться на обещанные в отдаленном будущем райские кущи, а в полной мере радоваться земной жизни. Счастье, к которому должен был стремиться каждый наси, состояло в обладании множеством плодородных полей и фруктовых садов, скота и лошадей, просторным домом, красивой женой, большим количеством детей, как мальчиков, так и девочек, полными амбарами зерна, запасами ячьего масла и другого продовольствия, десятками кувшинов вина, изрядной половой силой и хорошим здоровьем — а также в непрерывных пикниках и танцах с добрыми друзьями на усыпанных цветами горных лугах.
Не следует забывать, что наси были простым народом, так что перечисленные пасторальные радости полностью удовлетворяли все их стремления и амбиции. Если рассматривать их жизнь с этой точки зрения, нельзя не признать, что они успешно достигали тех жизненных целей, которые очерчивала перед ними их философская система. На сотни километров вокруг не было другого настолько же процветающего и приятного для жизни места, как Лицзянская долина, — да и места, где люди больше радовались бы жизни. Что могли дать им миссионеры секты, которой удалось закрепиться в Лицзяне? Они настаивали на отказе от всего, что близко и дорого сердцу наси, — вино и табак были запрещены, равно как и танцы и флирт с красивыми девушками на нескончаемых пикниках. Запрещались медиумические сеансы и общение с духами близких, всегда готовыми прийти на помощь. Культ предков порицался, любые сношения с красивейшими монастырями и храмами следовало прервать. «Что же нам тогда останется?» — спрашивали себя наси. Это не жизнь, а смерть при жизни, — заключали эти веселые, жизнелюбивые люди. В конечном итоге никто из них так и не обратился в христианство.
В Лицзяне проживало немалое количество тибетцев. В выборе квартала для жительства их ничто не ограничивало, однако они всегда предпочитали селиться в домах поблизости от Двойного Каменного моста, пересекавшего реку Лицзян недалеко от парка. На лугах вдоль одинокой дороги, соединявшей мою деревню с этим районом, устраивали стоянку приходящие в город караваны. Авторитет и престиж тибетской общины в Лицзяне был куда более значительным, чем можно было бы предположить исходя из ее численности. Тибетские купцы и сановники занимали лучшие дома в городе, а наси готовы были ради их удобства и благополучия выполнять любые их пожелания и прихоти. Это особое отношение и нежное расположение объяснялось конечно же этнической близостью тибетцев и наси — последние именовали тибетцев не иначе как «старшими братьями». Тот факт, что по меньшей мере один народ той же расы, что и они сами, сохранял полную независимость и обладал цивилизацией и культурой, пользующейся всеобщим признанием, весьма способствовал повышению самооценки наси. Однако братские чувства были не единственной — и, подозреваю, не главной — причиной столь радушного приема.
