Я угостил его вином; мы выпили и побеседовали. Близилось время ужина, и поскольку мой гость явно не выказывал намерения уходить, я пригласил его вместе со слугами разделить со мной трапезу. После ужина я дал ему большую дозу хинина и велел соблюдать покой до приема следующей дозы. Он с интересом осмотрел мой дом и заявил, что останется у меня на ночь, поскольку желает, чтобы я лично проследил за действием лекарства. Это меня несколько обеспокоило — я боялся, что лекарство покажется ему недостаточно действенным, что может повлечь за собой печальные последствия. С другой стороны, я отдавал себе отчет в том, насколько может оскорбить черного ицзу отказ в гостеприимстве. Для него была приготовлена постель с чистыми подушками и бельем, которую постелили в той же комнате, где спал я сам. Прежде чем лечь, он полностью разделся, застегнул вокруг обнаженного тела пояс с кинжалом и положил под подушку меч, с помощью которого он мог моментально выразить свое недовольство действием лекарства, буде таковое возникнет. Однако все прошло благополучно, и рано утром он уехал, рассыпаясь в благодарностях и уверяя меня, что чувствует себя намного лучше. Я дал ему еще хинина, чтобы он мог долечиться дома, и отказался от серебряного ямба, который он предлагал в качестве оплаты. То была моя последняя встреча с благородным ицзу.
Народ миньцзя называл себя пэ-ци или пэнгв-ци, а наси звали их нама. Они жили вперемешку с наси как в Лицзяне, так и в южной и восточной частях равнины. Селились они либо в отдельных деревнях, либо неподалеку друг от друга в насийских деревнях. Миньцзя, как и наси и тибетцы, были людьми жизнерадостными, но чрезвычайно болтливыми и довольно безответственными. Внешне они почти не отличались от китайцев. Мужчины одевались так же, как и китайцы, однако женщины носили красочные народные платья. Их мон-кхмерский язык на слух был похож на китайский, но в песнях звучал мелодичнее, а пели они с раннего утра до поздней ночи, и за работой, и просто так. Большие романтики, они постоянно флиртовали друг с другом — без особой серьезности: то пошутят, то подмигнут, то споют песню. Инициативу обычно проявляли девушки, дразнившие робких, застенчивых парней и заигрывавшие с ними. Прирожденные кокетки, они всегда ухитрялись создать такую ситуацию, когда мужчине приходилось с ними говорить, хотел он того или нет. Одна девушка могла нарочно толкнуть его своей корзинкой и тут же упрекнуть в неловкости, другая — закричать, что ей наступили на ногу или чуть не опрокинули бутыль вина, которую она несла. Обменявшись остротами, вся компания в конечном итоге шла пить вместе вино и распевать песни.
Главная беда миньцзя заключалась в их скаредности и в том, что они были намного расчетливее как наси, так и тибетцев. У них работали и мужчины, и женщины, но женщины трудились больше. Хотя женщины-наси тоже много работали, ими двигал поистине капиталистический дух — они стремились получить от каждого дела или приложенных ими серьезных усилий хороший доход. Они никогда не носили чересчур для них тяжелых грузов, да и переноской занимались только ради своих коммерческих целей. Их сестры из народа миньцзя не обладали такими блестящими деловыми способностями — это были настоящие ломовые лошади, переносившие товары и предметы из одного города в другой за небольшую плату. Телосложение у них развилось еще более могучее, чем у женщин наси (что довольно трудно себе представить), поскольку они постоянно норовили поднимать все более и более тяжелые грузы — платили за эту работу по весу. Они превратились в первоклассных носильщиц — среди них были такие, кто мог носить грузы весом до 60 кг и более. Женщине-миньцзя ничего не стоило дотащить из Сягуаня в Лицзян тяжелый дорожный сундук; они с легкостью носили заболевших мужей или престарелых родителей на спине в ближайшую больницу в 50–60 километрах ходьбы.
