Когда Ноа вынули из Джейни, врач поднял его повыше, чтоб она посмотрела. Ноа был еще привязан к ней пуповиной, весь в крови и белой первородной смазке. Лицо багровое, перекошенное, прекрасное.
— Деточка, прости меня. Я сглупила, — сказала Мелисса. Голос хриплый. По щекам течет тушь. — Я знаю, что я наделала. Я всегда проверяю задвижку. Я думала, что проверила. Я дура.
Джейни еле видела макушку Ноа. Лица не видела вообще.
— Э! — снова пискнул Ноа. — Э!
— Я не закрыла задвижку! Я всегда проверяю. Какая же я дура. — Мелисса вцепилась в его закаменевшие плечи, и кожа у него пошла пятнами, ярко покраснела, под цвет футболки «Вашингтон Нэшнлз». — Но почему ты
— Э! — ответствовал Ноа.
Да только это не «э!», вдруг сообразила Джейни. Он говорит «нет».
— Нет, — повторил Ноа. Выгнул шею, высвобождая голову, и Джейни разглядела, что глаза у него крепко зажмурены. Он извивался, но никак не мог вырваться. — Нет-нет-нет!
— Я же не знала, что ты пойдешь в бассейн, — задыхаясь, тараторила Мелисса. — Мне в голову не пришло. Но ты же умел плавать! Ты умел. Господи, какая я дура, Томми. Твоя мамочка дура! — Она отерла глаза и наконец отпустила Ноа.
Он попятился. Его так трясло, что стучали зубы. Джейни шагнула к нему:
— Ноа, ты как?
— Томми. — Мелисса вновь простерла к нему мягкие белые руки.
Он переводил взгляд с одной женщины на другую.
— Уйдите! — заорал он. — Уйдите!
Он отступал от них подальше, перевернул столик, рассыпал печенье по полу.
— Где моя
— Ноа… — начала Джейни. — Малыш, послушай меня…
Но он закрыл глаза, заткнул уши руками и громко запел, чтоб ничего не слышать.
В гостиную ворвался Андерсон, а за ним Джон с младенцем в одном подгузнике. Джон обозрел всю сцену — сначала Ноа, затем свою жену с черными полосами по щекам, точно следы покрышек на шоссе.
— Вы что натворили? — спросил он.
Ноа сидел за столом в кухне, зажмурившись и заткнув уши. И по-прежнему пел. Не желал даже посмотреть на Джейни, а когда она положила руку ему на плечо, заерзал и отодвинулся. На блестящей мраморной столешнице стояло новое блюдо печенья. Их запах пропитал всю кухню, сильный и тошнотворный, как ошибка, которую поздно исправлять.
Андерсон откашлялся. Глаза б мои тебя не видели, подумала Джейни.
— Мы ошиблись. — Говорил он то ли со всеми разом, то ли вообще ни с кем. — Похоже, это не то предыдущее воплощение. — Никто ему не ответил. — Дайте я объясню… — продолжил он, но больше не сказал ничего. Похоже, он в тупике — может, тыкался в тупик носом с самого начала.
Мелисса сгорбилась за столом. Она прикусила губу, и губа теперь кровоточила. На воротнике желтой блузки пятно крови, кровью измазаны белые зубы.
— Я думала, я что-нибудь пойму, — пробормотала она.
В волне ее светлых волос Джейни разглядела седую прядь.
Джон с пачкой детских салфеток отирал жене лицо, сунув младенца под мышку, точно гигантский ерзающий футбольный мяч.
— Нечего тут понимать, — сказал Джон. — Это был несчастный случай.
Он нежно отер с ее щек и подбородка черные следы. Мелисса не сопротивлялась — сидела, безвольно уронив руки на колени. Он смывал ей макияж, и она становилась моложе — совсем ребенок.
— Ты всегда так говоришь, — простонала она. — Но это же я виновата.
— Задвижку оставила открытой не ты. — Младенец взвыл. — Ты сама это знаешь. Такое может случиться с кем угодно. Не повезло.
— Но он же учился…
— Он неважно плавал.
— Но если б я проверила задвижку…
— Пора это прекратить, Мел.
От его слов Джейни наконец очнулась. Эта женщина потеряла сына, подумала она. Эта женщина
Томми Моран умер и не вернется.
«Случай» Андерсона закрыт.
А Ноа болен.
Младенец все верещал.
— Мел. — Муж гладил ее по голове, как щенка. — Чарли есть хочет. Ты ему нужна.
