Клык является самой известной личностью. Он выступал, скажем так, лидером штурма города в северо-западе. Он возглавил операцию «Красная Революция». На эту самую «Революцию», взгляд положило правительство. Самому правительству хоть и не нравилось наличие людей в этой ЗО (зона отчуждения), но когда до них дошла информация и фанатиках, то быстро отряду Клыка «Удару», дали оружие и боеприпасы. Благодаря им, город стал свободнее чем раньше.
Клыку с его отрядом поставили целую стелу в центре города, только, это не просто надпись на плите, как вышло с отрядом Минского, а целые памятники каждому из солдат.
…Туман охватил все пространство, и теперь, он словно еж брел по закоулкам. Сейчас он находится ближе к центру города. Зданий было мало, но зато они были высокими и широкими. О частном секторе никто и не думал. Город изначально был производственным. Больница одна на весь город, ведь строить несколько на десятикилометровую зону не было смысла. Завод работал в две смены, электрическая и производственная. Гербы ни разу не выключались, а высотки планировали увеличить. Лес хотели срубить, и построить на нем университет, чтобы дети рабочих в городе, смогли получать высшее образование в городе, и сразу могли идти работать, благо, сфер с головой.
Только, город и десяти лет не простоял. Случилась авария в лаборатории под заводом. Изменился климат города, погода из крайностей в крайность, а туман стал обычным делом, как, например поход на работу в будний день.
Под ногами были тонны асфальта, который был весь в трещинах. Лесополоса закончилась в конце пуска. Его холодными объятиями встречали многотонные дома, построенные на чьей-то крови и костях, который небрежно вынули, и, вывезли на свалку дальше гнить.
Небольшие облысевшие за зиму деревья стволами смотрели вверх, кустики возле них обросли инеем. Сквозь грязь проглядывали небольшие острые кусочки травы, скорее всего искусственной, ведь та, была слишком неестественной и зеленой, словно на этот кубометр пластиковой травы, не пожалели краски.
В детстве, когда он был еще школьником, он с нетерпением ждал весны, каникулы и праздники с ней, видел ее как красочное время года, с невероятными закатами под звуками волн и криком чаек, а также окончанием зимы и грязи. Отслужив службу в армии, весна стала самым худшим временем года. Вечная грязь, вечные дожди. Ему всегда казалось, что, лишь это время года обделило его счастьем, оставив тесто слез, взбитые сливки со привкусом метала и сигарет, присыпку в виде дождей. Вечная весна в одиночной камере, которая сырая, безжизненная и безнадежная, три месяца которой, тянулись на года.
Он поднес руки к лицу, продолжив идти в забвении. Он хотел просто увидеть свой дом, матушку, готовящую суп, который он не любил в детстве, отца, который занимается своей «шестеркой» в гараже. Жаль, что прошлое не вернуть.
По грязным рукам начали стекать слезы. В голове вьюгой крутились воспоминания, переменяясь так быстро, что даже не удавалось поймать одно, рассмотреть хоть на секундочку, но, они вырывались из воображаемых рук, и проходить словно насквозь.
Случилось чувство наваждения. Он начал чувствовать слева от себя присутствие человека. Оно издавало реальные звуки: шаги, дыхание, даже подобие шепота, только из шепота удавалось разобрать бормотания.
Он опустил свои руки. Он продолжил идти с закрытыми глазами хлюпая.
Когда последняя слезинка пролилась по линии прошлых слез, он почувствовал, что сзади его кто-то обнимает. Чувство было настолько реальным, что на миг он подумал, что это реальный человек, но кому и зачем нужно его обнимать со спины?
Открыв свои глаза, он повернулся назад: пустота, никого нет. Чувства бывают обманчивы, подумал он, и ринулся дальше.
…Неряшливый, и порой неуклюжий ветер бороздил по улице, и в особенности по бульвару, по которому шла уже его неуклюжая туша. Улица пустела, гуляя в сквозняке. На сырых брусчатках вырисовывался какой-то рисунок. В разных уголках эти брусчатки потемнели от грязи и крови, а в других, наоборот были светлыми, словно их вчера положили. Задубевшие березы, выстроенные в ряд, шли до конца бульвара.
Его подбородок грубо врезался в грудь. Он не хотел и смотреть вперед, он боялся чего-то. Он был словно под натиском груза грехов, которых у него было мало. Казалось, жизнь оборвана. Он был словно на краю земли, и как в эпических фильмах про войну, которые он за жизнь посмотрел не мало, он держался руками за край скалы, а его друг, ставший предателем, бьет подошвой ботинок по пальцем.
Наваждение не рассеивалось, оно, наоборот, стало увеличиваться. Теперь, голос сменился гомоном, он шел сквозь толпу, и чувствовал, как плечи идущих к нему на встречи, бьются в его плечи. Он чувствовал, как его кто-то бьет в плечо, но оборачиваясь к бьющему, он резко рассеивался как туман.