Гай стоял посреди просторной фермерской кухни, сжимая в руках темную шапку, и недоумевал, как же удалось дожить до этой минуты. На нем было простое черное пальто и брюки, от которых попахивало нафталином, туго накрахмаленная рубашка. Бородка аккуратно подстрижена, руки чуть подрагивают от волнения. Ах, как хочется выпить, но кроме воды здесь ничего не предложат. В кармане его лежало смятое письмо.
Ганс Клеммер проводил его и провел в дом.
– Ицхак, вот тот юноша, который приехал к тебе издалека. У него есть что-то сказать тебе.
Их встретил сурового вида мужчина с окладистой бородой. Высокий, словно гора, он возвышался над Гаем. Одет он был в клетчатую рубаху и рабочие брюки. Жена стояла рядом, глаза ее были полны волнения и тревоги. И вот сейчас Гай должен будет разбить им сердце.
Одно дело – писать в окопах соболезнующие письма, тут не приходится смотреть в лицо близким того, кто погиб. И совсем другое – принести в их дом дурные вести.
– Садись, англичанин.
Постепенно привыкая к их несколько формальной манере общения с чужаками, Гай стал понимать их ломаный английский с резкими переходами к наречию, будто списанному из учебника немецкого.
И он рассказал им все – как встретил Захарию на борту «Регины», о его ранении и болезни, как тот продиктовал ему письмо в последние свои минуты и как тихо отошел, едва он, Гай, отвернулся.
Женщина зажала рукой рот, когда он протянул ей конверт.
– Простите, мне очень жаль, – проговорил он, видя, как боль исказила их лица.
– Твой сын остается твоим сыном на всю жизнь… Как бы далеко он ни ушел, сбившись с пути, – вздохнул Ицхак. – Ты привыкаешь хоронить малюток, но не готов к тому, что придется хоронить выросших детей. Он поступил так, как подсказал ему его долг, он сделал свой выбор. И расплатился за это. Мы позже прочтем письмо, – добавил он, взяв конверт, и, не раскрыв, положил его на стол. – А вы, юноша, записывались в армию воевать за свою страну? Вас будут мучить воспоминания? Какое же это тяжкое бремя – сознавать, что ты хладнокровно убивал братьев своих. Библия учит нас «не убий… Не дай злу восторжествовать над тобой, да восторжествует добро над тобой». Так мы понимаем Писание и потому противимся призывам взять в руки оружие.
– Да, – ответил Гай, внезапно почувствовав себя безмерно уставшим.
– Итак, юноша, каковы твои планы теперь, когда ты достиг нашего порога?
– У меня нет планов, сэр.
Ицхак обернулся к жене, потом снова к Гаю.
– Нам нужна пара рабочих рук – вспахать поля и присмотреть за лошадьми. Мы будем рады твоей помощи. Ты можешь остаться с нами, пока Господь не подскажет тебе, куда идти дальше. Не правда ли, Мириам?
Женщина кивнула, глядя на Гая поверх очков в тонкой металлической оправе.
Ганс Клеммер улыбнулся.
– Думаю, мистеру Весту нужно время немного нарастить свежую кожу. Оставляю его вашим заботам. Бог дал, Бог взял, братья мои. Да будет благословенно имя Его.
– Аминь, – отозвались все хором.
Все происходило так, словно было уже предрешено, и у него не было сил сопротивляться этому пути. А потом в дверях показалась девушка.
– Пап, я закончила с дойкой, – звонко объявила она на своим забавном немецком. Увидев незнакомца, остановилась и склонила голову.
– Роза Шэрон, это мистер Вест. Он принес печальные вести о твоем брате. И теперь Господь посылает его нам, чтобы он занял его место.
Золотистые косы были венком уложены вокруг головы, чепец сполз набекрень, поверх серого платья поношенный передник, из-под платья виднеются босые ноги – а глаза сияют, будто сапфиры.
– Да пребудет с тобой Господь, брат Вест, – произнесла она на великолепном английском. И, заглянув в эти сияющие синие глаза, он понял, что на какое-то время задержится здесь.
От палящего солнца Сельму непривычно разморило, но удовольствие плескаться в бассейне с голубой водой было непередаваемым. Резиденция Грюнвальдов, Каса-Пинто, протянулась на три акра первоклассных земель, о чем неустанно напоминала им Перл, молодая жена Корнелиуса. Дядя Лайзы работал в огромных павильонах на окраине города – бурно растущий город прозвал это местечко Голливудом. Как объяснила Лайза, работал он в кинопромышленности и был кем-то вроде счетовода.
Сельма все более явственно ощущала, что она пересидела тут лишку – визит вежливости окончен, и Перл не терпится отправить Лайзу в местную школу-пансион, чтобы не докучала. Их появление нарушило привычный уклад жизни хозяев. Перл когда-то играла в водевиле, а теперь лихо заправляла чернокожими слугами – не хуже помещицы из южных штатов с Восточного побережья, так что пребывание в доме девочки-подростка и ее компаньонки совсем ее не вдохновляло. Впрочем, в присутствии мужа она держалась весьма любезно.
Корнелиус Грюнвальд оказался седовласым мужчиной лет пятидесяти с темными орлиными глазами, почти все время он проводил в разговорах по телефону или разъездах по городу на своей невероятно длинной машине – встречался с клиентами. Супруга же его тем временем загорала на террасе, читала модные журналы и перелистывала каталоги товаров «Сирс и Робак».
