Сейчас у Зима ничего не получилось. Более того, он едва одну чёрточку провести успел. И только что сидел на снегу рядом со мной – и вот уже потирает седалище, ругаясь, в сотне шагов. Я прищурилась на несчастную черту и удивлённо хмыкнула: из-под неё сочился бледно-голубой свет. Слабый, невесомый, нежный.
Неопасный.
Вёртка поняла это вперёд нас и тихо, успокаивающе пискнула. Покидать тёплое убежище она не собиралась, но изо всех сил старалась предупредить угрозу. И меня.
– Как думаешь, что это? – я присела на корточки и провела рукой над полосой света.
Ничего. Ни холодный, ни горячий. Никакой.
Подошёл, по-прежнему украдкой потирая пятую точку, Зим и враждебно посмотрел на сияющую черту.
– Ну и что это? – спросил сварливо.
– Ты какую вязь использовать собирался? – я подняла голову. – Для сильной необычности или для слабой?
– Для сильной, конечно, – буркнул знающий. – Мороз-то – ого-го.
– Попробуй для слабой, – посоветовала я, встав и отряхнув руки. – Понимаешь, это нам необычность кажется сильной, а для Шамира она так, незначительное воспоминание. Искра над костром. Попробуй её ведром поймать – погаснет, а пучком соломы – вспыхнет. Поэтому от «ведра» Шамир отмахивается.
– И зачем она здесь? – Зим похвально рискнул, сходу начав чертить рядом с мерцающей полосой короткие чёрточки. – Неужто для нас?
– Может, и да, – задумчиво пробормотала я, наблюдая за его ловкой работой. – А может, и не только. Сколько отсюда до кладовой Травны?
Знающий соображал в окружающем пространстве куда лучше меня, что неудивительно. Я всю жизнь просидела под крылышком старших помнящих в наших потаённых землях, а Зим и как знающий меня старше, и, вероятно, как человек. И точно опытнее в смысле путешествий.
Он благополучно закончил с символами, отступил на пару шагов – и снег взорвался светом. И одновременно проявилась необычность – в чернильной пустоте неба замерцали первые звёзды. Очень крупные, явно чаротворные, они вспыхнули крошечными солнышками и понеслись к земле, расчерчивая небо серебристыми полосами.
Зим забыл ответить. И, кажется, даже вопрос толком не расслышал. Он изумлённо смотрел то вверх, на расцветающее небо, то вниз, на яростно полыхающие символы. И я смотрела, но хмуро. И пёс проснулся, и тоже смотрел – обречённо. А потом как завыл… Хрипло, отрывисто, тоскливо, до мурашек. И я невольно подумала, что точно таким же голосом недавно пела зверю Стужи. И по той же самой причине – от безысходности.
Знающий подпрыгнул, шарахнулся в сторону.
– Чего это он? – и обернулся на меня.
Кажется, и на моём лице это проступило – сейчас завою. Зим насторожился:
– Твою ж душу, Ось… Что тут, к Забытым, творится?!
Пёс замолчал резко, внезапно, оборвав вой на полустоне-полувсхлипе. Над равниной загуляло слабое, тихое, но столь же тоскливое эхо.
– Он оплакивает, – пояснила я и поёжилась. – Прощается со своей спокойной жизнью.
– Я ничего не понял, – едко поведал Зим и указал на небо. – Но хочу понять. Очень.
Мерцающие полосы сплетались в мелкоячеистую сеть. А звёзды всё падали, падали, падали – быстро угасая и столь же быстро сменяясь новыми. И мёртвый снег ожил. И по-прежнему сияли символы. И повсюду, в каждом шаге и в каждом вдохе, было столько холодного зимнего огня…
– Старая сказка, Зим, – я устало взобралась в сани, обулась и набросила на плечи шубу. – Хочешь – верь, хочешь – не верь, но…
…после Забытых искр осталось очень мало. Перепуганные, едва живые, они боялись встречаться даже с сородичами, прячась даже от собственной родни. И прятки со страхами могли продолжаться очень долго, но именно тогда Шамир впервые пришёл на помощь своим детям, нарушив собственные принципы и законы.
И впервые Гиблой тропы вернулась искра. Вернулась – по-настоящему.
По сравнению с другими искрами, Ясна потеряла всего ничего – всего-то спутника. Любимого, с которым они родились в один день и носили похожие имена – Ясен и Ясна. Её родичи выжили, её ребёнок должен был появиться на свет здоровым, но вот душа её умерла, сгорев дотла вместе с внутренним солнцем, когда она не ощутила Ясена в мире живых.
Такое с искрами случается часто: когда твоё солнце горит для кого-то, страх лишиться спутника или навредить ему помогает нащупать ту грань, где кончается живой мир и начинается Гиблая тропа. А когда светить становится некому, солнце гаснет. Иногда тихо и оставляя в живых искру, а иногда страшно – сжигая своего носителя.
Кабы не ребёнок, Ясна полыхнула бы насмерть.
Но и то, что от неё осталось, словом «живая» не назвать. Скорее, существующая. Она нашла приют на юге, где в ту пору вообще ничего не было, и просто существовала. Почти без сил, почти без чар, почти как хладнокровная. Даже память её помутилась – покрылась душным пеплом. Всё, на что ей хватило сил, это домик из песка с парой чар для будущих холодов.
Но однажды осенней ночью, когда уже пробирал холод, она проснулась от жары. Удушливый жар спускался с небес и расползался по песчаным землям. Ясна выбралась из своего домика и замерла.
