— А чего выдумывать? Просто и по-людски… Будимир.
«Не смейся, — говорил себе мужчина, — не смейся!»
Он в самом деле пытался удержаться, но… разразился ужаснейшим смехом. Старик, обидевшись, растаял в темноте, а мужчина ещё долго смеялся.
Спустя время, когда он давно уж отсмеялся, сонливость напомнила о себе. И ощущая явную слабость, мужчина расчищал пол перед печкой — решил, что там спать будет лучше всего.
Мысли путались и он, осоловев, едва ли понимал, что говорит:
— Старик, да ну не обижайся ты! Ну, чего ты в самом-то деле? Будимир, ну будет тебе!
И наскоро сделав себе лежанку, из клетчатых одеял, перед печкой, новоявленный Стенсер говорил:
— Я же не хотел тебя обидеть… просто, понимаешь… я ведь никогда подобных имён, сколько помню, не слыхивал. Откуда, по-твоему, такая смешливость? Непривычное может порядочно рассмешить!
Он всё говорил и говорил, не получая ответа.
Подумав немного, бросил в печь пару увесистых полешек и лёг. Накрывшись вторым одеялом, почувствовал, как в поясницу вгрызлась неровность пола. Немного поискав на месте удобное положение, закрыв глаза, сказал уже тише:
— Прости, Будимир. Я ведь и в самом деле не хотел тебя обидеть.
Сон навалился всей своей властной силой. Стенсер провалился в сон.
В тихом полумраке дома, где даже мышь не решалась поскрести коготками, лёжа на полу, рядом со старой печью, мужчина не находил себе покоя и вертелся, прерывисто дыша. Одеяло сползло до самого живота, но его съедал жгучий жар. Весь взмокший, он, с короткий тревожным вздохом, подскочил на месте. Пробуждение оказалось столь неожиданным и быстротечным, что Стенсер с трудом смог припомнить, где он и как оказался в этом грязном и почти что покинутом доме.
Липкий кошмар не отпускал. Точно холодная призрачная рука схватила за самое сердце и сжимала его. Молодой мужчина чувствовал, как беспокойно волнуется сердце, чувствовал, как в висках стучит кровь и продолжал ощущать на себе пристальный взгляд из сумрака уже забытого сна. Страх, который вырвал его из сна, пусть даже и оказался забыт, но продолжал властно нависать над ним.
Ночная прогулка под дождём не осталась забытой просто так, мужчина простыл. Нос заложила, а беспокойное дыхание не позволяло закрыть рот. По временам, как ветер в степи, налетал судорожный кашель после которого в горле оставалась болезная ломать. Ему порой казалось, что по оплошности он съел стекло, — горло и лёгкие разрывало в клочья и чувствовался привкус крови.
Какое-то время, накрывшись одеялом, Стенсер пытался забыться сном. Его ослабшее тело чуть ли не говорило о том, что нужно поспать ещё, нужно восстановить силы. Но, сколько бы он не вертелся, сколько бы ни держал глаза закрытыми, кашель и жар не позволяли ему укрыться под сенью сна.
Тогда, собравшись с разбегавшимися мыслями, мужчина поступил единственно верным образом, — заставил себя подняться на ноги. Это оказалось не такой уж и простой задачей, ведь тело, под гнётом болезни, не на шутку ослабло. И, чтобы просто поднять на ноги, чтобы стать в полный рост, как полагает человеку, ему пришлось придерживаться за печь.
На самом деле Стенсеру не хотелось ни есть, ни пить, только спать. Чувства притупились, а желудок, по ощущению, попросту уснул. И всё же, даже с затуманенной головой, мужчина понимал, что питаться попросту жизненно необходимо. И как бы ни было тяжело, он заставил себя растопить печь, чтобы сготовить завтрак.
Стенсер не обратил внимание, что дрова, лежавшие рядом с печью, появились там сами собой. Все его мысли и старания были направлены лишь на одну цель, — не дать слабины, не дать себе рухнуть на пол.
Готовить в таком состояние было тем ещё удовольствием, — голова кружилась, а движение были излишне размашистыми и не твёрдыми. Несколько раз чуть не уронил сковородку, ещё чаще чуть не падал сам. Но каким-то чудом он справился и даже вскипятил воды. Чая не было, а потому он просто разлил кипяток в две кружки и, разложив в грязные тарелки завтрак, позвал домового. Старик словно только того и ждал, — сразу показался из-за печи и, бросив «спасибо» сел за стол.
Домовой ел совсем уж неаккуратно, — голыми руками, да так торопливо, словно неделю ничего не ел. Стенсер же не спешил. Он несколько раз заглядывал в тарелку, из которой поднимался пар. Поглядывал на жареный хлеб с ломтиками вяленого мяса, слышал их запах и улавливал аромат топлёного сала, но вместо аппетита он ощущал, как к горлу подступала желчь. И, вначале с осторожностью и опаской, а после заметно смелее он принялся пить кипяток. Простая горячая вода успокаивала его нутро, а боль и жжения, вначале робко воспротивившись такому питью, всё же отступили. Словом Стенсер не спешил даже больше, не решался приступить к завтраку.
