Воеводы укоризненно качают головами: что ж, мол, ты... Знал, а молчал.
— Значит, переправа? — спрашивает Бобер.
— Ну зачем здесь. Глубоко, неудобно... Пойдем этим берегом до настоящей переправы, заодно по полякам что-нибудь уточним, — у Любарта хорошее настроение.
Польский след отыскался быстро и указал, естественно, на север.
Остаток дня шли по этому следу, не очень поспешая — Любарт побаивался догнать и напороться на превосходящие силы.
Когда же вечером перешли невзрачную речушку (таких до Холма было еще две) и остановились готовить ночлег, Любарт позвал к себе воевод.
Могло показаться нескромным, и Митя сам ни за что не стал бы этого делать, но монах кивал, ширял в бок локтем, завозился сам, — и они подъехали вслед за Бобром к Любарту. Тот взглянул на них и промолчал.
«Слава те, Господи, пронесло! И куда полезли, от деда, что ли, не узнали бы?!» — Митя недовольно оглянулся на монаха. Тот расплылся, подмигнул — привыкай, мол.
Подъехали воеводы. Любарт оглядел всех весело, настроение у него по-прежнему было хорошим:
— Хочу вам сказать, паны воеводы, что с польским войском нам дальше не по пути. Все вы знаете, что в двадцати верстах к северу отсюда стоит городишко Городло. Но не все знают, — он посмотрел почему-то на Митю, — что там польский гарнизон. Велик ли, мал, что собирается предпринимать — ничего этого неизвестно. Так что придется нам, прежде чем поляков догонять, туда наведаться.
Воеводы молчали, все было ясно.
— Там, говорят, острожек какой-то хитрый, — подал голос Бобер. — Не споткнемся?
— Запросто, — нахмурился Любарт. — Я сам его строил, сам укреплял.
— Ну и как?
— Как... Для себя строили — не для поляков.
— Тогда, может, мне пораньше завтра рвануть, да с налету?...
— А вдруг их там целый полк? Раньше... С налету... Не получится с налету. Силы беречь надо, они скоро понадобятся. Пойдем как обычно. Если с солнцем выйдем, к полудню будем на месте. Все! Отдыхать!
Отроки ставили шатер. Костер освещал поляну, булькало в котле, и ронял с треском и шипением с вертела в угли жир маленький толстенький кабанчик.
Бобер, Митя и монах отдали коней, сняли доспехи, устроили нехитрые постели в шатре — ночь обещала быть холодной. Осталось поужинать и спать.
Митя полюбил в походе больше всего этот вот момент: когда позади все труды дня, завтрашние заботы не скоро, а сейчас можно расслабиться, отдыхать, думать о своем, о чем угодно, смотреть на веселое пламя, на искры, улетающие к звездам, на эти звезды в черном небе, слушать, о чем говорят эти люди, выросшие, а то и состарившиеся у походного костра. Чего только не услышишь, не узнаешь здесь.
Подходят по одному сотники, докладывают. День легкий. Никаких потерь, никаких происшествий. Только у Вингольда одного дружинника ужалила змея.
— Как же его угораздило-то?
— Не поверишь, воевода, за куст присел по нужде...
— Так в ногу, говоришь?
— Если честно, прямо в ж...! Смех и грех.
— А-ах-ха-ха! — заливаются вокруг.
— Жив-то будет?
— Куда денется! Травку приложили, зельем напоили. Дня два в седло не сядет только. Задница стала, как подушка.
— Ну, сам виноват.
Смех стихает, но из темноты торчат веселые рожи. Сотники, кто присел к костру, кто стоит — ждут.
— Ну так, паны сотники, готовьте людей. Завтра выходим на поляков. Выступаем за час до восхода. Всем ясно?
Сотники молчат.
— Быть готовым, не мешкать. Двигаемся на север, ходко, чтобы к полудню подойти к Городлу, там польский гарнизон.
— А Холм как же?
— Холм только после Городла. Кстати, из вас там никто не бывал?
Молчание.
— Ладно, придется у князя выпытывать. Вингольд фыркает:
— Воевода! По-моему, укушенный мой оттуда.
— Во как! Тогда ты мне его завтра утром приведи... Или принеси. Опять шелестит смешок.
— Ну ладно. Если вопросов нет — то всем отдыхать! — И сотники растворяются в темноте.
Из котла и от вертела дух все соблазнительней. В котле уха.
— Митя, тебе отец не рассказывал, какую он у московитов уху попробовал?
— Не-ет...
— А мне все уши прожужжал. Думаю, что уж за уха такая? Решил его своей накормить. Ведь Славка наш — мастер уху варить. А, Вячеслав?
— Да что, воевода, это ведь вам судить, а мне варить... — откликается Вячеслав.
— Ну! Мне Славкина уха во как нравится. — дед поднимает большой палец.
— А, отец Ипат?
Монах, приуставший за день, почти дремлет, но, услышав про уху, оживляется:
— Знатно, знатно Вячеслав варит! Но в Москве Кориата удивили.
— А что? — не понимает Митя.
— Да вот... Попробовал он Славкиной ухи, похвалил вежливо, но даже целой миски не съел.
— Ух ты! — нисколько не обидевшись, восклицает Славка. — Видно, в Москве рыба другая! — Он разливает свое произведение по мискам, подносит Бобру, Мите, монаху. Отроки подходят со своей посудой сами.
Митя долго дует на ложку, наконец пробует и мычит от удовольствия. Мычат и все, кто приложились, затем молчание, чавканье...
— Что же тогда отец ел, если ему такая вкуснота не понравилась? — Митя опустошает свою миску.
— В Москве рыба другая! — повторяет Славка.
