Гонец дико смотрит: «Неужели, если б грамота была секретной, он бы меня вот так запросто и саданул из арбалета?!! Похоже, что да... О-о-о, Перкунас!! Чтоб я еще сюда!..»
Бобер кивнул на очаг:
— Грамоту в огонь. Передай князю Кориату, что все остается как есть, пусть не беспокоится. Иди. И уезжайте немедленно!
Гонец выпятился от грозного воеводы не помня себя: «Неужели все-таки?!. Чтоб я еще сюда!! Да за каким х... ты грамотным-то сказался, идиот! Все! Теперь я неграмотный!»
Через час гонцы ускакали, и все затихло.
И тихо и пусто прошел в затаившейся Бобровке весь год, год страшных и удивительных перемен в Северо-Восточной Руси.
Москва схоронила митрополита Феогноста, великого князя Семиона и всех его детей, великую надежу московскую князь-Андрея, умницу, богатыря, строителя, воина, множество бояр и знатных людей, без числа простого люда.
Москва была готова хоронить и хоронить, не было признаков изменения в лучшую сторону. Но вдруг остановилось...
В Бобровке обо всем этом, конечно, не ведали, все это было далеко-далеко, а тут лишь о ближайшем думали, в ближнем от смерти береглись.
Может, только Митя о смерти не очень-то думал, — хотя как это — не думал?! — все о ней тогда думали! — он шастал с Алешкой «на тот бок», бился с Гаврюхой на мечах, читал и переводил с отцом Ипатом Плутархоса, да навещал часто и пропадал подолгу у деда Ивана, поселившегося со своими козами не в слободе, а отдельно, хоть и недалеко, но в лесу, где его никто не тревожил попусту.
Сильно беспокоило Митю его мужское естество, не утоляемое с отъездом Юли желание женщины. И не утерпел князь, пустил в ход свои глаза, заприметив как-то на пруду, за стиркой, смазливую вдову, ее шкодливые глаза и ядреные ляжки, вызывающе глянувшие на него из-под высоко подоткнутой юбки.
Та сдалась сразу, без звука, так же, как и Юли, свихнувшись от его глаз, стонала, ахала и взвизгивала в его объятиях, позволяла Мите что угодно, когда угодно и где угодно. Но оттого, что Митя не очень остерегался, а стал хватать ее где попало: в горнице, в сенях, на сеновале, в сарае, а то и в саду, среди кустов смородины, вся Бобровка в момент узнала, а Бобер позвал внука к себе:
— Развлекаешься?
— Чего?
— Чего-чего! Верку-вдову как петух топчешь, через час, али чаще! Совсем не затопчи! Стыд какой! Вся Бобровка смеется!
У Мити запылали уши, побагровели щеки, он молчал.
— Конечно, парень ты уже взрослый, и жениться пора, только вот невеста все еще не готова... Потерпи, брат! Думай головой! Ты ведь не просто мужик, ты князь. Вот принесет Верка тебе в подоле, что будешь делать? А?! Не слышу!
Митя оглушенно молчал. Он действительно только сейчас подумал, что может ведь сделать Верке ребенка — и что тогда?!
— Прекрати немедленно! Терпи! Мало того, что это перед Богом грех, тут еще вляпаться можно так, что век не отмоешься. Подумай, привезут тебе жену, знатную, княжну, а у тебя тут ей подарочек готов, сынок сбоку али дочка... А?!
Митя содрогнулся: «Пронеси, Господи!», проникся и оставил Верку, как ни ластилась она к нему при встречах, как ни пыталась заманить к себе. Монах отнесся к Митиному увлечению иначе. Выспросив у него о разговоре с дедом, весело матюгнулся:
— Ишь, мудрец! Потерпи! Сам небось не терпит! Дрючит своих экономок, то по очереди, то обеих сразу, и в ус не дует, а тут — терпи!
— Экономок?! — ахнул Митя.
— А то! Что ж ему, святым духом жить? Дело житейское!
Митя ошарашенно таращил глаза, до сих пор ему просто не приходило в голову, что дед тоже занимается подобными глупостями! «Значит, и дед! Значит, все!»
— А ты как обходишься, отец Ипат?!
— Я-то?! Я-то обхожусь! Я тебе вот что скажу, сыне! Мужних, замужних надо совращать! Тут все концы в воду! И она мертво молчать будет, потому что боится — и Бога, и мужа! А если там что, ребенок, так законный отец все покроет! Уразумел?
— А этот законный ну как узнает?! Да голову-то и оторвет! — уже смеется Митя.
— Риск есть! Не без того! Но тут уж куда деваться, остерегайся, будь осторожен, не ты первый...
Так, из таких вот забот и дел складывалась пока еще незатейливая и достаточно беззаботная Митина жизнь.
И год этот прошел, и смерть как будто отступила, затаилась где-то — надолго ли? а может, совсем убралась?! — и на следующее лето 6862 (1354 г.) года накатилось привычное — поляки! Война!
По всем данным, имевшимся у Любарта к весне 1354 года, Казимир никоим образом с Литвой общаться был не должен. Луи Венгерский настоятельно просил его помощи, чтобы управиться на южных своих границах. И Казимир эту помощь обещал, и собрал для этого войско. Любарт все это знал, потому и оставался спокойным. Ни похода, ни обороны (от кого?! зачем?!) не готовил. И тут...
Как обычно, в мае, только просохли дороги после половодья, Казимир всею силой собранной (как думал Любарт — для помощи Луи Венгерскому) армии обрушился на Волынь.
