Тоже как обычно первыми попали в его лапы Белз и Холм. За ними без сопротивления сдался Владимир. Любарт, совершенно не готовый к войне, убежал в Луцк. Но и тут у него не оставалось времени собрать хотя бы что-то, чтобы попытаться остановить поляков. Нужно было хоть на неделю, хоть на день (и день был ох как дорог — войска шли на подмогу отовсюду, первым, кстати, откликнулся Кориат, да ведь им, чтоб дойти требовалось время) задержать движение Казимира. Выручить мог только Бобров полк, как всегда готовый полностью, собранный, обеспеченный, нерастерянный — боеспособный.
Тайно отделившись от основных сил, собиравшихся в Луцке, лесными тропами пошел Бобер навстречу полякам. Продравшись через немыслимые дебри и болота, у самого истока речки Турьи он вышел во фланг противнику и ударил всем полком, сомкнутым конным строем.
Не очень повезло «бобрам» в этой атаке. Кони притомились после тяжелого перехода, место вышло неподходящее, с протычками мелкого кустарника, да еще с фланга шли у поляков бывалые конники Леха. Они не растерялись, не побежали, а стали в меру сил отбиваться, сдержав первый, самый страшный удар волынцев, своими телами, жизнями отгородив польское войско от полного разгрома и гибели.
Через некоторое время поляки опомнились, к месту боя стали подходить все новые и новые силы. И пошла жесточайшая конная рубка — в тесноте, толчее, с невозможностью понять, где свой, где чужой, и откуда ждать следующего удара.
Митя, поскакавший на поляков между дедом и Гаврюхой, вообще впервые шел в настоящую конную атаку. И волновался, конечно, до обычной противной дрожи в животе. Но когда сошлись, начали рубить, теснить, когда показалось, что вот еще чуть — и сомнем, погоним! — он успокоился.
Однако дальше все увязло, началась бешеная свалка — только успевай щит подставлять. Дед и Гаврюха куда-то пропали, их оттерли от Мити машущие саблями свои и чужие.
Он внимательно следил за собой, чтобы не увлечься и не зарваться, оглядывался, успевая отражать направленные на него удары, успел даже ссадить с седла двоих зазевавшихся, но становилось все теснее, сабли мелькали все гуще.
И наконец, когда он отбивал удар, сзади на голову что-то обрушилось (он подумал — дубина или камень), и почему-то опустилась и перестала двигаться рука с мечом. Под шлемом низко бомкнул колокол, стало вдруг светло (аж бело!), он оглянулся, увидел еще занесенную над ним саблю, дернул щит — прикрыться, но как ему это удалось (или не удалось?), уже не узнал. Стало темно, он поехал с седла, успев подумать последнее: «Ноги!» — и дернул их из стремян.
Его ударили еще дважды: сверху в щит (успел-таки подставить!) и слева по ребрам (тут кольчуга выдержала). Он все-таки застрял одной ногой в стремени, и гнедой еще с минуту вертелся в конной давке, таская хозяина за собой на вывернутой лодыжке.
Потом, наконец, он свалился под ноги бешено пляшущих коней, и сколько раз они наступили на него в этой толчее — один Бог ведает.
Схватка длилась долго, Бобер не давал знака к отступлению, хотя и понимал, что поляков уже не смять, и ради сбережения людей давно пора отступить, — он искал внука.
И положил почти четверть полка, прежде чем отчаялся найти.
Волынцы наконец отступили, а поляки не стали преследовать — их потери оказались очень большими, а войско расстроено.
К вечеру, спрятав полк в пустошах за болотом, Бобер всех своих разведчиков послал искать Митю. Хотел поехать и сам, но тут уж восстали сотники и вся разведка.
Вингольд выговорил ему за всех, что он бросает войско на произвол судьбы и не доверяет разведчикам, а Станислав поклялся найти Митю живого или мертвого, а до того не возвращаться.
Митю принесли заполночь. Нашел его Остей, случайно: позарился на богатый пояс убитого поляка, и рядом увидел знакомую кольчугу.
В груди у Мити тукало, замечалось даже какое-то дыхание: когда подносили ко рту клинок, он запотевал. Но больше никаких признаков жизни не было.
Брызгали водой в лицо, терли виски уксусом — ничего.
Раздели. Ярослав, знахарь и волхв, ходивший с Бобром в походы, помогавший раненым, спасший множество жизней «бобрам», ощупал тело, поцокал языком:
— Потоптались по нему лошадки... Вдоволь...
Одна нога сломана, другая в лодыжке вывихнута. Ребер целых, кажись, ни одного. Сломана правая ключица. Все тело в страшных синих пятнах.
— Поможешь чем? Нет? — Бобер и сам был опытен в таких делах, все понимал, а спрашивал так, на всякий случай, не глядя Ярославу в глаза, слезы душили его: «Не уберег! Не уберег, дубина! Кровинку мою, надежу, радость...»
— Ничем не помогу, прости. Трогать его сейчас нельзя — помрет, а не трогать... Домой его надо...
— Да-да... Домой... — Бобер оглянулся — стояли разведчики, Гаврюха, Вингольд, дальше куча народу, пылали четыре факела, тени метались по лицам... — Алешка! Возьми сколько надо народу, вези его в Бобровку.
— На лошадях нельзя, — перебил Ярослав, — помрет...
— Я понял, — откликается Алешка, — на руках понесем, тут недалеко, а вы гонца пошлите предупредить, чтобы там приготовились.
