Но откуда-то он знал, что действие корня сновидений проходит и Приятель его больше не слышит.
«Я должен сделать это сам. Сосредоточься». Дин закусил губу. Он не мог пересилить дрожь в руках и уперся руками в колени, чтобы стабилизировать их. Потом выдавил каплю клея на обломанный край левого крыла — «черт… осторожнее… не урони ангела…» — и прижал крыло к плечу ангела, заставив себя сосчитать до тридцати.
Он убрал руки. Ангел был цел. Оба крыла держались на месте.
Ничего не произошло.
У Дина упало сердце. «Не сработало. Это был мой последний вариант, и он не сработал!»
Он сглотнул и вздохнул.
Он сидел, глядя вниз на ангелочка и обещая себе: «Я не стану плакать. Большие мальчики не плачут. Я просто поставлю ангела обратно на полку, проснусь и уберусь отсюда. Может быть, Сэм сообразил, что сделать, — может быть, если мы попытаемся снова…
Дин встал и поставил ангела на полку — и как только он поставил статуэтку на место, она шевельнулась — боже правый, ангел шевельнулся. Он поднял крылья — медленно, медленно — и расправил их над головой. Прямо как Приятель в том амбаре. Ангелочек теперь стоял уверенно и прямо — больше он не шатался. Он наконец стоял на каминной полке, на своем месте. Водворенный на свое законное место. Его крылья были полностью расправлены и начали сиять — сиять серебром, все ярче и ярче, пока яркие лучи света не поднялись высоко, освещая картину наверху.
Дин отошел, глядя на картину, и открыл рот, потому что потускневшая рама начала блестеть. Грязь стала исчезать с картины, сначала сверху, потом все ниже.
Верх картины проявился. Ангел, парящий в вихре ветра. Грязь осыпалась с крыльев, и крылья ангела оказались прекрасны — теперь Дин это увидел, — каждое перо было ровное и блестящее. Ангела окружало огромное облако серебряных искр. В одной руке ангел держал серебряный меч, из другой извергал на землю гигантский луч серебристого света. Грязь наконец сошла и с лица: это был Приятель — конечно, это был Приятель, Дин уже это знал.
Но он никогда не узнавал до конца картину, а теперь вдруг узнал. «Это та иллюстрация, которую показывал мне Сэм — о боже… о боже…»
Грязь внизу картины сошла. Низ картины немного отличался от иллюстрации Сэма. Под ангелом была не толпа кричавших в ужасе людей — вовсе нет. Не было и города в огне. Вместо этого под ангелом стояли двое мужчин. Двое мужчин и черная машина. И ангел вовсе не карал их, нет — по углу наклона его меча и по тому, как он смотрел вниз, было ясно, что он их защищал.
«На иллюстрации был изображен… на иллюстрации, что показывал мне Сэм, был изображен…»
Оставшаяся чернота внизу рамы осыпалась, и Дин смотрел, открыв рот, как проявился последний элемент: серебристый заголовок, протянувшийся по низу рамы. На нем было одно слово:
КАСТИЭЛЬ
— Кастиэль, — произнес Дин вслух, потрясенный. Это была последняя деталь, но эта последняя деталь даже в голову ему не приходила до сего момента. — Ты Кастиэль. Ты Кастиэль.
Потом он сказал, вдруг из ниоткуда вспомнив уменьшительное имя:
— Кас?
Это была последняя капля. Весь дом страшно затрясся, мебель дрогнула, картины начали раскачиваться на стенах. Дин потерял равновесие и упал на колени. Землетрясение было уровня мистера Магмы. Жалюзи на окнах взлетели, шторы разметало, стекло посыпалось на пол, и внутрь пробилось солнце — это солнце светило снаружи! Это был вовсе не лунный свет, ночи здесь никогда не было, здесь всегда было солнце! И когда затемненные окна наконец разбились, солнечный свет прорвался внутрь, ослепительно яркий. Яркий, палящий, мощный солнечный свет, осветивший весь дом. Вся комната стала почти белой, и Дину на мгновение пришлось заслонить глаза. Затем он заметил уголком глаза движение, осмотрелся и охнул. Каждая покрытая тканью вещь, каждая маленькая безделушка, мимо которых он проходил уже месяцы, начала светиться. И все они словно… раскрывались. Разворачивались, растягивались, как маленькие поделки-оригами, во что-то гораздо большее. Все они, казалось, поднялись в воздух и начали лететь по направлению к нему одна за другой, каждая — проникая в его разум яркой, живой сценой.
Одна показала ему Приятеля — нет, Кастиэля, — привязанного к стулу, заколотого — господи, мертвого; в следующей Кастиэль сидел на кровати Сэма, вытягивая какую-то жуткую ползучую красную штуковину у Сэма из головы; в третьей Кастиэль стоял в поле и бросал в Михаила священный огонь. И так далее, и тому подобное — каждый предмет в комнате раскрывался в живую сцену, влетавшую прямо в сознание Дина: Кастиэль, отбрасывающий Дина к стене, кричащий в гневе: «Я отдал тебе все! И этим ты отплатил мне?»; Кас, стоящий над Дином со скрижалями, говорящий: «Прости, Дин»; Кас, смотрящий на Дина простодушным взглядом, когда Дин велел ему уйти.
Кас, Кас, Кас. Снова, и снова, и снова.
Это все продолжалось и продолжалось, сцены наводнили его сознание — теперь они летели со всего дома, и Дину ничего не оставалось, кроме как сжаться, стоя на коленях, дрожа и задыхаясь.
Весь дом был полон воспоминаний, все это время. Именно ими дом и был. Он всегда состоял из них.
