И третьей, главной и самой сложной оказалась проблема уклониться от разборок с соседями (на этот раз с Тверью), в которые затягивали его не только все наиболее значительные московские персоны, но сам уклад, весь естественный ход событий в городе и княжестве. Все еще стараясь оставаться в стороне, он вполне уже сознавал (на примере той же Ржевы), что не удержится, и где-то там, внутри, уже с этим смирился. А до конца разрушил его надежды остаться независимым от политики большой разговор с митрополитом, последовавший сразу по приезду в Москву. Дмитрий почти уже привык, что Алексий общается с ним через племянника Данилу, и когда был позван к «самому», понял, как высоко оценил тот отобрание Ржевы, и не столько как военный успех, а политический. Алексий, принимая его у себя в Крестовой келье, начал с благодарности за то, что он сохранил много жизней христианских, сумев обойтись без голой силы и кровопролития:
— За спасенные души христианские много тебе зачтется.
— Потому и постарались, отче, что христианские. С басурманами я бы уж так изворачиваться, ясно, не стал.
— Всяк человек — Божье создание и достоин пощады и сожаления. Только своих-то уж больно жалко, — как-то не по-пастырски вздохнул Алексий.
— Ну так и я о том же, — не скрываясь, улыбнулся Дмитрий. Алексий взглянул, тоже усмехнулся, погрозил пальцем шутливо:
— Ты не то же, ты озорник, притворщик. Небось, начни они сопротивляться, не стал бы смотреть, христиане там или кто, навалял бы кучу со своими арбалетниками...
Дмитрий, видя такое настроение, развеселился, поддержал тон:
— Арбалетчиков-то со мной как раз и не было. Но ты прав, отче, навалял бы.
— Все-таки сие не по-христиански...
— Видно, кровь предков, отче. Деды оба были язычники. Да и отец — почти, — он усмехнулся уже невесело, — а если серьезно, так еще раз повторю о своем видении войны: если уж до нее дошло, нельзя оглядываться назад, о жизнях христианских (или нехристианских там) задумываться. Думать надо только о том, как быстрей цели той достичь, ради которой в драку полез. Всеми силами, всеми средствами, которые только найдешь. И как можно быстрей! И всегда оказывается, что тогда и потери наименьшие. Стало быть, и души христианские...
— Э-хе-хе... Что тут возразишь? Да только война войне рознь, и когда она меж своими затевается... Вот и теперь. С Тверью у нас всегда нескладно было, а сейчас вовсе к серьезному конфликту дело. Что в прошлом году получилось, ты знаешь, но тем дело не кончилось. Опять там свара, и князь Еремей Константиныч приехал жаловаться на Великого князя, Михаила Александровича, уже мне, потому что тамошний владыко Василий его не поддержал. Мне его, как союзника Москвы, не защитить нельзя, поэтому...
Алексий сделал короткую паузу, то ли желая подчеркнуть значимость того, что за этим последует, то ли просто подыскивая нужное слово или переводя дух, и Дмитрий не удержался, вставил:
— Сейчас, отче, ты рассуждаешь не как митрополит всея Руси, а как москвич.
Алексий поджал губы и даже пристукнул ладонью о подлокотник кресла:
— А ты куражишься, как маленький мальчик перед старым воспитателем, которого поймал на ошибке. И радуешься показать, какой ты умный, а он дурак. Неужели и тебе объяснять надо, что с точки зрения «ВСЕЯ РУСИ» мне надо быть москвичом и только москвичом, и очень еще долго москвичом.
Дмитрий покраснел:
— Прости, отче.
— Ладно. Ты не перебивай, а слушай. Мне придется Михаила Тверского прижать. Послушать-то он, может, меня и послушается, но надолго ли? Тут ведь все теперь зависит от его взаимоотношений с Олгердом, а если проще и честнее — от одного Олгерда. Так?
— Так. Насколько я информирован, полки Олгерда, как только узнали о потере Ржевы, из Твери ушли. Показатель важный.
— Почему я тебя и позвал.Ты знаешь Олгерда. Расскажи, на что он способен, как может повести себя в данной обстановке?
— Увод полков означает, что он за них встревожился. То есть забоялся Москвы. Потеря Ржевы, вероятно, насторожила его больше, чем мы предполагали. Не знаю уж почему, но он увидел с нашей стороны реальную угрозу. А Олгерд не такой человек, чтобы терпеть чужой кулак у себя за спиной.
— То есть, если Михаил к нему обратится вновь, он ему безусловно поможет?
— Это зависит только от Олгердовых обстоятельств. Будь у него прочные отношения с Орденом и Польшей, он бы и без Твери нашел повод ударить по Москве.
— Даже без Твери? — Алексий помрачнел.
— Несомненно. Это мужик хваткий. Умнейший и расчетливый. У него одна дума — расширить свои границы. А сделать это проще всего, а может, и единственно возможно сейчас — за счет русских княжеств. Часть их он уже подмял, так о чем же тут гадать? Так что помощь его Твери будет зависеть только от отношений Литвы с Орденом. В меньшей степени — с Польшей. Если там более-менее, то...
— Да-а... Как же быть-то? — но этот вопрос был, конечно, не к Дмитрию, а к себе, и не вот появившийся, а давний, больной, сложный. — А что ты можешь сказать: что подвигает его на решительные действия? Необходимость, опасность, слабость противника или его сила?
