А ты помни теперь, кому обязан. Ох, надрать бы тебе задницу, паршивец! Ну, мы с тобой еще поговорим...
Утром город проснулся с новыми хозяевами. Удивление было немалым и непритворным, если принять во внимание, что вчера, по причине появления, а потом ухода московского войска, кто с радости, а кто с горя нахлестались медов так основательно, что действительно все на свете проспали. «Все на свете» означало возможность под шумок посчитаться с теми, кто тебе когда-то, пусть не обязательно при литвинах, чем-то насолил.
Один Егор смотрел орлом. Он все успел. Ночью в городе сгорело-таки три двора, все, как нарочно, тверских меховщиков. Бобер, узнав это, лишь весело переглянулся с монахом.
Спать действительно не пришлось никому. Всю ночь разоружали и сводили в наместничье подворье пленных. Обошлось все как нельзя более удачно, тихо. И почти без крови. У литвин оказалось трое убитых (одного уложил князь Владимир, свалившись с забора, а двоих свои же, стрелами из терема) и десяток раненых. Москвичи обошлись без трупов, было лишь девять раненых. Правда, Гаврюха обеспокоил всех не на шутку. Не говоря о сломанной ключице, его то и дело рвало, а главное, он смотрел на всех крайне удивленно, никого не узнавал. И молчал. Ни словечка!
Старик-лекарь хмурился:
— Может и обойдется. Шутка — бадьей по тыкве. Некоторые и копыта отбрасывают. А некоторые маму родную так до смерти вспомнить и не могут. Мозги у него набекрень съехали от такой колотушки. Попробую поправить, есть у меня одно средство, должно помочь.
Владимир выражал решительные намерения не отходить ни на шаг от своего спасителя, но Бобер лишь спросил тихо:
— Ты забыл, кто тут командир? Владимир опустил плечи и вздохнул:
— Ну а что надо-то?
— Надо власть организовать — раз! Узнать, кого в плену оставить — два! А остальных до захода солнца выпроводить из города к чертовой матери, от греха. Это три!
— От греха? Думаешь — взбунтуются?
— Нет. От своих подальше. Жители, боюсь, полезут поквитаться. Те, кого обидели.
— Но обиженным-то надо бы как-то возместить?
— Точно! Вот для этого и следует кого-то для плена выбрать. Как думаешь — кого?
— Кого побогаче.
— Конечно! И кто тут больше всех нахапал, купцов и прочих обижал. В общем, ты сам все понимаешь, так что пошли. Дел у нас и без Гаврюхи воз, а его надо на лекаря оставить, это лучше всего.
К вечеру все командование московского отряда едва держалось на ногах. Но сделали все, что наметили: с помощью Егора выволокли на свет Божий и посадили на прежние места разбежавшихся, попрятавшихся или просто замкнувшихся в домашних делах, прогнанных литвинами старых московских администраторов. Они почти все сохранились, не хватало лишь наместника да двух-трех набольших чиновников, которых литвины похватали и отправили в Вильну. Обязанности наместника пришлось временно, до прибытия постоянного из Москвы, возложить на Константина, а все остальное на Егора, который таким неожиданным возвышением оказался весьма недоволен — ему тут предстояло жить еще долго.
Монах с помощью купцов весь день выяснял, кто больше всех из литвин наделал зла ржевцам, кого нельзя было отпускать в Литву, и набрал таких больше двух десятков. Сам новый наместник весь день снаряжал обоз и конвой для выпроваживаемых из города литвин. Его главной заботой было — не переборщить. Дашь слишком много, не покажется ли это реверансом в сторону Вильны, дашь мало — передохнут по дороге от холода и голода, а это тоже никак не в пользу Москвы. Константин замучился рассчитывать и сделал так: обоз дал довольно приличный — тридцать подвод, груженных основательно, снабдив даже некоторым количеством оружия для защиты от волков и разбойников, а самих литвин отпустил пешком.
Энтузиазма это у них, конечно, не вызвало, многие уходившие завидовали остававшимся в плену. Но не тяжести пути опасались: максимум через неделю они должны были добраться до Витебска. Это была чисто Литва, там они пропасть уже не могли. Вот только приходили-то побитыми и знали — за такое по головке не погладят. Даже если всю вину свалить на Коригайла.
Провожал их сам Бобер:
— Не поминайте лихом, ребята, мы свое слово сдержали. Но больше не дай вам Бог сюда сунуться! Так легко уже не отпустим, — и прибавил, усмехнувшись: — А Олгерду, если увидите, передайте от меня привет. Так и скажите: кланяется, мол, тебе племянник твой, Дмитрий Кориатович, и в Ржеву просит больше не соваться. А сунется, по носу получит. Бо-ольно!
Только поздно вечером, когда остались одни за столом (Владимир, измученный бессонной ночью, боем, терзаемый угрызениями совести из-за Гаврюхи, свалился в угол и заснул богатырским сном, Бобер, монах и Константин смогли слегка обменяться по поводу завершенной кампании.
Монах, по своему обыкновению, рассуждал с набитым ртом:
— Не, Мить, все ты хорошо расчел, иначе и быть не могло. Все нормально!
— Нормально? Константин, он ведь не видел, как мы на подворье ворвались. Ты-то, надеюсь, заметил? Что скажешь?
