— А! Ну да! Так вот, самое несправедливое случилось с наследством Семена. Он, умирая, отказал (подозревают, что его принудили) свой удел не брату Еремею, не дяде Василию, а братаничу Михаилу, который Великим сел. Чуешь? Василий с Еремеем с жалобой к владыке тверскому, архимандриту Василию. А тот дело разобрал и сказал: все правильно, удел положен Михаилу. Дядя с племянником обиделись, приехали в Москву, к митрополиту. Тот попенял отцу Василию, мы начали давить на Михаила, чтобы удел отдал, по крайней мере дяде. Тот уперся. Дальше — больше, войной запахло. Нам князь-Василья не поддержать никак нельзя, он в Твери самый верный союзник наш. А у Михаила то ли силенок мало оказалось, то ли тверичи его не шибко поддержали (ведь не по праву сидит!), то ли духу не достало — не знаю. Только сбежал он этим летом к зятю в Литву.
— К Олгерду?!
— Ага.
— А-га... Ну и?..
— Ну а позавчера мне донесли, что Михаил вернулся в тверскую землю с литовскими полками, как там у него сложится с дядей и братаничем, еще неизвестно, а вот по дороге (попутно!) литвины взяли Ржеву.
— Эйх! Разнесчастная эта твоя Ржева! Сколько ее уже брали и те, и эти?!
— Черт ее знает, не считал. Только Ржеву надо немедленно брать обратно! И наверняка, не споткнуться, иначе Михаил нам покажет со своими литвинами. Потому никому, кроме тебя, Ржеву поручить не могу. Готовься, собирайся и... ну и все, что положено. А я, если хоть вот такая (показал кончик ногтя) возможность будет, с тобой пойду.
— Это еще зачем?
— Ты когда первый бой принял?
— Я-то? Это как считать... — Бобер стал гладить усы, вспоминая, — в 56-м (1348)? Да, мне тогда десять лет было. Но это не бой, сам-то я не бился, конечно, но... участвовал. А вот бился... — перед ним живо встал «Олений выгон», Юли, ее крик «возвращайся!», стрела в боку и ночь. ...Ночь!! А причем тут первый бой? Да, это ведь был первый мой бой, я там поляка еще стукнул. Бедняга! — ... Да, тезка, понял я тебя. Ведь ты еще не...
— В том-то и дело, что «НЕ»!
— Да, перерос ты, крепко перерос, обычный небывалец из тебя выходит, а это для князя худо.
— Вот и я гово... А почему худо?!
— В первый бой надо лет в четырнадцать. Когда еще мал, не соображаешь, что к чему, не боишься. Тогда как-то естественно въезжаешь, бой скорее привычным становится, хладнокровным в драке остаешься. — Бобер вспомнил свою дрожь в животе и подумал, что ведь, пожалуй, врет он князю. (Ну, не совсем... Хотя и не совсем правда. Ну и Бог с ней!) — А взрослый небывалец в бою (а ты уже взрослый — куда денешься!)... суетится, боится, храбрится, в общем — бестолочи много, а хладнокровию научить тяжко, почти невозможно. То есть сопляка — можно, а вот взрослого... Тут уже способность нужна.
— Неужели, думаешь, не потяну?!
— Ну почему. У тебя силы много, это уже в твою пользу. Сильный человек в бою всегда спокойней, уверенней держится. Ну а дальше все от тебя... Только это все не главное. Тебе теперь с каждым годом, да что годом — с каждым днем трудней будет до битвы добраться.
— Почему?!
— Ты князь. Над тобой с самого твоего рождения, хотя нет, может, не с рождения, но со дня смерти отца точно, простерлась десница судьбы — ты обречен властвовать.
Ты стал символом, средоточием и прочее, на тебя работает все государственное устройство, твоим именем принимаются решения и прочее, то есть таким случайностям, как нечаянный бой (тем более первый бой! в котором могут и убить!), в твоей жизни уже нет места. То есть все эти случайности твое государственное окружение будет усерднейшим образом устранять.
— Ну, знаешь! Мне тогда лучше в петлю!
— Ну-ну, не горячись. На то ты и князь, чтобы цыкнуть на любого и сделать по-своему.
— А митрополит?
— Хм! На него, конечно, нет. Но ведь не всегда он рядом... Кстати: а не слишком ли часто стали мы с тобой говорить о митрополите как о препятствии? Ведь он больше нас знает, а значит, и видит дальше. Нам его слушать да исполнять...
— Кто спорит?! И разве мы не слушаем, не исполняем?! Но что же мне, так небывальцем до седых мудей и оставаться?! И куклой позади войска сидеть?!
— А ты хочешь впереди?
— А как же!
— Ну и дурак.
— Спасибо на добром слове! Но если и не впереди (Ну как ты не поймешь!), ну как я могу командовать, не зная, что такое бой?!
— Да понимаю, понимаю, успокойся. И не останешься ты не у дел. Как дед мой говорил: намашешься еще — надоест. А на Ржеву тебе нельзя.
— Почему?
— Потому, о чем я сказал, по статусу твоему и авторитету. Узнает Михаил Тверской, узнает Олгерд, что Ржеву выручать пошел сам Великий князь. Что они подумают? Что скажут? Во-первых, что Ржева очень для Москвы важна (а это не так). Стало быть, тем более надо ее оттягать (а это нетрудно). Во-вторых, что сил у Москвы очень мало, если на какую-то Ржеву собрали войско с князем во главе. Стало быть: тьфу эта Москва, так себе, можно с ней и спорить, и драться, и побеждать ее можно. Верно мыслю?
Дмитрий долго молчал, глядя в пол, вздохнул тяжело:
