— Вельяминовы с купцов много имеют. Самые богатые, сурожане, все с ними темные друзья. Юли свои деньги через Василь Василича отдала им в оборот. Они ей меньше чем за год такой барыш накрутили — никто сосчитать не берется. Дом себе отгрохала у Ризоположенских ворот, да за городом, в какой-то Балашихе (далеко) еще дом. Словом, богатая стала женщина. И важная. Нашим хозяйством некогда стало заниматься.
— Ну и ну! — Дмитрий ограничился только этим, поймав напряженный Любин взгляд. — А хозяйством, значит, Люба теперь? Ефим, как помощница-то?
— О-о, князь, и не рассказать уже, как хороша. Толковая, исполнительная! А шустра — все в руках так уже и горит.
— Что ж, лучше чем Юли?
— Не могу сказать плохо о Юли.... — Ефим замялся, — но ты ж знаешь, какая она... Как командовала... Она ж могла и полком скомандовать...
— А теперь командуешь ты?
Корноух с Иоганном хохотнули, даже Люба, слегка уже отошедшая от смущения, улыбнулась, а Ефим замахал руками:
— Как такое можно говорить, князь! Разве я могу переложить все на эти хрупкие плечи! Просто у нас с ней хороший контакт.
— А как Любин муж смотрит на этот контакт? Ефим отнесся к вопросу легкомысленно и быстро и весело ляпнул:
— А смотри-не смотри, из Серпухова все равно ничего не увидишь! — и услышал такой хохот, что вскинулся и заметался глазами. Люба, хотя тоже смеялась, была аж багровой. Корноух почти сполз с лавки, и даже серьезный Иоганн закрылся рукой и чего-то там поправлял у себя в усах. Ефим запоздало кинулся оправдываться и корить насмешников в том смысле, что «кто сам грешит, тот в другом видеть спешит», а Бобер, отсмеявшись, окончательно осознал (и замету себе сделал), что идея таких вот, за столом, больших «семейных» советов, с серьезным разговором, какими он их себе представлял в начале своего житья в Москве, себя не оправдала, кончилась. Да и с самого начала была неверна. Но хотелось ведь сохранить возле себя очаг, близких, с которыми тепло и уютно, которых давным-давно знаешь и любишь. А они уходят и уходят, и место их заступают другие, их все больше, и с каждым годом, днем, часом будет становиться все больше. Вот и Юли ушла... Кто знает, как дальше сложится? И хотя он был в ней абсолютно уверен и знал, что сделано все это для него... но ведь никогда уже не обожжет она своим ведьминым взглядом из-за плеча Любы, не подскочит на зов с напряженной улыбкой и радостным вскриком: «Я, князь!» Жаль!.. Ах, как жаль! Неужели действительно ВСЕ проходит?! Эх-хе-хе... Проходит. Незаметно иногда, но проходит ВСЕ. И безвозвратно!
Он смотрел на Иоганна: «И ты изменился уже, Ваня, и... уходишь. Посолиднел, осознал свою значимость. Но что же ты со всей своей значимостью допустил в строительстве такой перекос?!»
— Иоганн, расскажи про кремль.
— Что же рассказывать? — Иоганн посмотрел, как показалось Дмитрию, даже печально. — Сам все видишь.
— Вижу! Но почему ж так получилось?
— Как видишь, получилось. Можно было даже голову об стены эти проклятые разбить, и все равно бы лучше не вышло. И так уж забутовку всякой дрянью делал, а то бы и того не натянули.
— Что такое забутовка?
— Середка. Снаружи стены камень, а внутри кирпичный бой, черепки гончарные, просто глина — забутовка. Так-то... Тут не Мальборк, князь.
— Иоганн! Ты — и о Мальборке пожалел?!
— И пожалел. Чем тупорылые сильны? Дисциплиной! Ведь их, если присмотреться, мало совсем. Горстка! А колотят всех соседей почем зря! Потому что один кулак железный! Если что Магистром сказано, ни один ни на вот столечко в сторону не вильнет. А тут... С самого начала уже! Везут и везут камень к башням. По всем расчетам — для башен уже — во! под завязку! А они все везут! Свиблу сказал, всем боярам, кто за башни ответственны, сказал — хоть бы хны! Везут! Великому князю сказал. Тот кулаком по столу — бац! Вроде перестали. Навели кое-какой порядок, стали вдоль стен сваливать, кто к башне завернет, того чуть ли ни в кнуты, стражу к башням поставили княжескую! Своя у бояр сразу была. Все, к башням перестали. И что ты думаешь?! Возить перестали, так по ночам от стен и друг у друга таскать начали! Князь взбеленился, приказал найти мерзавцев, грозился стражу перевешать. Стали разбираться, смотрим: стража утром пьяная спит, а кучи убывают. Поймали десятка два воров. Нищие, полунищие — голь перекатная! Спрашиваем — зачем? На хлеб, говорят, с голоду чтоб не подохнуть. Кто нанимал?! Они и сами толком не знают, один на другого кивнул — и нет никого. Так ничего и не добились. Я сообразил, да поздновато: стражу от башен перевели к стенам, да стали людей ставить не московских, менять их чаще. Поутихло, да уж поздно.
С начала Иоганнова рассказа Дмитрий начал поглядывать на жену, которая, сразу же это заметив, сделала слишком равнодушное лицо и занялась гусиной ножкой.
— Послушай, Иоганн, а почему снизу стали разбираться, а не сверху?
