Я не гурман и заказал самую обыкновенную яичницу-глазунью, известную человечеству с давних времён и, как я полагаю, способную послужить ему ещё века. Стандартизация быта имеет свои преимущества: я помнил индексы своих любимых снедей в унифицированных меню так же прочно, как многозначный номер моего блок-универсала. Некоторый консерватизм в быту, очевидно, вообще мне свойствен. Я, например, уже десять лет не меняю типа знаменитых «разовых» пляжных туфель — к ним так привык, что их не ощущаю.
Колзин же не упустил, естественно, случая испытать фантазию художников-кулинаров. С любопытством ребёнка он набрал трёхзначный номер и нетерпеливо стал поглядывать на середину стола, откуда в такт музыке, почти торжественно-церемониально вылезали уже тарелки, вилки и всё прочее, что предшествует появлению блюд, подобно тому, как во время корриды кавалькада пикадоров и шествие бандерильерос предваряют выход главного персонажа — матадора.
Что касается Вундеркинда, любящего поражать окружающих неожиданностью, а если ему удавалось, то и нелепостью своих поступков, то на этот раз он, к моему удивлению, ограничился тривиальным бифштексом. Вероятно, он был просто элементарно голоден.
Голубев заказал жареную картошку с арбузом, мочёные яблоки и ещё что-то столь же изысканное. Чего-то не оказалось в меню, но он, нажав клавишу «не срочно», выразил согласие подождать минут десять-пятнадцать, пока это «что-то» доставят из ближайшего ресторана.
В наших традиционных встречах, вошло в привычку разыгрывать друг друга. Чем это нас увлекло? Психологические неожиданности, игра с разгадыванием ходов противника, своеобразный спорт, самодеятельный театр, умственное развлечение. Колзин, самый большой среди нас знаток мелких деталей истории, сказал однажды, что в старину, бывало, подобным образом на досуге коллективно решали кроссворды.
Сейчас, раскладывая ножи и вилки, он произнёс:
— Типичная забегаловка двадцать первого века.
— Как ты сказал? — поинтересовался Вундеркинд.
— Забегаловка.
— Угу, — мотнул тот головой, словно понял.
Возможно, розыгрыш уже начался, но кто из них кого разыгрывал или они оба дурачили нас с Голубевым, оставалось пока неясным. Всякой игре предшествует какой-то разбег, первые, ещё не определившиеся шаги. Началом мог служить самый обыкновенный разговор.
— Ну, это уже пижонство, — проворчал Колзин, разглядывая тарелку нежно-голубого цвета, напоминающую очертаниями лист водяной лилии. Тарелки в этом заведении были под цвет столиков, но только более светлых тонов.
— Как ты сказал? — переспросил Вундеркинд.
— Я сказал: пижонство, — чуть сердито повторил Колзин. Он считал себя человеком большого вкуса.
— Ага, — понимающе кивнул Вундеркинд.
— А ведь было время… — заговорил Голубев. Он имел обыкновение сообщать общеизвестные вещи с видом человека, излагающего бог весть какую мысль. — Было время, когда люди сами приготовляли себе еду и даже не представляли, что…
— Верно, — с важным видом подтвердил Вундеркинд. — Было. Жили в пещерах и прямо на костре…
— Да нет же, — возразил Голубев. — Я говорю о другом. Ну вот к примеру. Ещё сто лет назад чуть не в каждой квартире была кухня с плитой и холодильником. В холодильнике держали продукты, а…
— В каждой квартире был ресторан?
Удивление Вундеркинда, похоже, не было наигранным.
— Со всеми подсобными устройствами? Организовать столько ресторанов! — покачал он головой.
Невежество Вундеркинда в некоторых вопросах было просто поразительным. Иногда он даже щеголял им, полагая, что человек, чьей игрой на скрипке заслушивается полпланеты, может и даже должен проявлять свою необычность не только в музыке. Благодаря столь своеобразному пониманию оригинальности Вундеркинд представлял собой трудный орешек в той игре, которую мы вели в застольных беседах. Не так-то просто было раскусить, когда он всерьёз чего-то не знал, а когда прикидывался неким чудачком.
Во всяком случае, Голубев клюнул на крючок, если то был крючок.
— Никто их не организовывал, эти домашние рестораны, — начал он объяснять. — Наоборот, скорее, можно сказать, что организовывали дело так, что в них с течением времени отпадала необходимость. — Вундеркинд изобразил недоверчивость на своём лице. — Это исторически… Ну не всегда же умели хранить продукты свежими сколько угодно времени, а высокочастотные печи, жарящие вам бифштекс с сохранением всех питательных свойств мяса за несколько секунд, ещё… — Он растерянно посмотрел на Вундеркинда, на лице которого читалось тупое непонимание. — И автоматизация не достигла… Потом сама организация общества…
Я всегда считал Вундеркинда артистом по части мимики. Я не хочу нисколько умалять его достоинств скрипача-виртуоза. Но он мог бы сниматься в фильмах, особенно в комических. Может быть, я ещё как-нибудь подобью его на подобную авантюру. Сейчас он так мучительно морщил лоб, словно слушал пришельца из инозвёздного мира.
На Голубева стало просто жалко глядеть.
