С островка на станцию, а со станции на Землю летели сигналы. На далёкой родной планете люди, затаив дыхание, следили на телеэкранах за тем, как первые венерианцы вручали их посланцам символ дружбы — свои дротики. Оружие, которому никогда не суждено будет отныне быть обращённым против человека.
— Лоо! — воскликнул Нгарроба. — Чёрт! Иди, я тебя ещё раз обниму. Ты всё-таки молодец! Решил задачу, над которой мы так долго бились!
Лоо наморщил нос.
— И-дём, — сказал он отчётливо.
И все рассмеялись.
Планета жила своей жизнью. Люди работали, писали стихи, забивали голы на футбольном поле, слушали музыку, ходили и ездили в гости, воздушные лайнеры переносили тысячи пассажиров через океаны и материки, а на трассе Земля-Луна в назначенный час отходили ракеты… Казалось, ничто не изменилось, но в сознании каждого, где бы он ни находился, в самой глубине билось ощущение необычайного. И разговор, на какую бы тему ни зашёл, невольно касался того, что всех интересовало.
Пассажиры одного из трансокеанских лайнеров узнали о начале события по табло в салоне: голубая линия маршрута, радовавшая глаз геометрической прямизной, вдруг изогнулась, и звёздочка, обозначающая местоположение корабля, поползла по кривой.
В окнах виднелась всё та же высотная, почти чёрная синь. Только солнце, задёрнутое невидимым фильтром, жёлтое и плоско-круглое, словно блин, передвинулось и торчало теперь не сбоку, а сзади. Земля внизу была затянута облаками.
— Теперь уж ни одна душа не проникнет в зону, — произнёс седовласый пассажир. Он ни к кому прямо не обращался. — Только автоматы увидят, как это выглядит.
— Мы с вами тоже, — быстро откликнулся молодой человек с открытым взглядом, сидевший напротив. — Если захотим!
— Да, конечно, — согласился седовласый, искоса взглянув на собеседника. Что-то в лице юноши заинтересовало его. Пассажир решил продолжить разговор. — Это верно: мы можем видеть, что происходит на Венере, или на дне Тихого океана, или в кратере вулкана, не вставая с кресла. Наши глаза разбросаны по всей солнечной системе. Но вам не кажется, что одно дело — смотреть почти осязаемое, объёмное, в натуральных красках изображение, представлять себя среди стада разъярённых слонов, слышать их дыхание и шелест ветра от их движения и совсем другое дело — подвергаться настоящей опасности, рисковать быть раздавленным или поддетым клыком, вдыхать пыль, поднимаемую стадом, пыль приключения? Ведь вулкан, на вид самый настоящий, мечущий пылающие бомбы, совершенно безопасен. Метеориты, нацеленные в вашу голову, когда вы будто бы стоите под открытым небом на Луне, бесплотны. Сознайтесь: вам хотелось бы самому побывать хоть раз на месте действительного происшествия?
— Один раз со мной это случилось. — Юноша вдруг посерьёзнел. Он не замечал лёгкой иронии собеседника. — И, знаете, без этого приключения мне чего-то очень недоставало бы. Вы правы: настоящее приключение, хотя бы одно, должно быть в жизни каждого. Я даже думаю, что характер людей прошлого века — я имею в виду тех, кто создавал общество, в котором мы все теперь живём, — складывался таким волевым и напористым именно потому, что на пути к осознанной цели их подстерегали многие приключения. Ведь даже прокладка дороги в тайге требовала в ту пору подчас самого настоящего героизма.
— А в наше время? — лукаво прищурил глаз его собеседник.
— Сами знаете, — вздохнул юноша. — Контроль безопасности трясётся за благополучие каждого из нас от рождения и до глубокой старости. Приключения теперь…
— Исключены? Или почти исключены? А вам не кажется, что приключение сейчас происходит с целой планетой? И всё население нашей Земли переживает его, потому что оно касается всех. Что-то я не слыхал, чтобы раньше бывали происшествия такого масштаба!
— О, конечно! Но я имел в виду приключения, так сказать, личного плана.
— Личного? — собеседник юноши задумался. — Ну, так вот, представьте себе, я переживаю сейчас, да, да, в этот самый момент, сильнейшее приключение моей жизни. А в ней, знаете, многое бывало.
Юноша невольно обвёл взглядом салон. Люди спокойно сидели в креслах: кто читал, кто смотрел в экран блок-универсала, кто поглядывал в окно.
Собеседник чуть насмешливо поглядел на юношу.
— Я — один из авторов математической завесы. Не понимаете? Ну, той самой, что заставила только что свернуть с курса наш лайнер.
— Математической?…
— Ну да, состоящей из цифр. Попросту говоря, наши счётно-решающие машины сообщают штурманам-автоматам цифры, поправки к курсу, — пассажир говорил сейчас деловито, — и самолёты обходят запретный район кратчайшими удобными путями. Весь сложный транспортный механизм планеты продолжает бесперебойно действовать. Это гораздо выгоднее магнитной завесы или электрической, которые предлагались для этой цели. Те ведь просто образуют непроницаемый забор для самолётов, воздействуя на их приборы управления.
— А если… — юноша замялся. Он не знал, как лучше спросить. — Если какой-нибудь… Если какая-нибудь цифра…
Седовласый пассажир понимающе кивнул.
