Аделина знала, что ее долг — воспрепятствовать подобному распутному поведению, и все же… Она снова опустила веер, поглядывая поверх него. Как ни старалась, она не могла отвернуться. Какая спелость! Свежесть образа была магнетической. Пусть Элиза творит за ее спиной, что хочет, пусть ее собственный муж совершенно не заботится о пристойности… Словно весь мир замедлил ход, и Аделина оказалась одна посередине него, сознавая лишь биение сердца. По коже побежали мурашки, ноги подогнулись, дыхание стало неглубоким. Мысль явилась прежде, чем она успела ее остановить: каково это, быть столь горячо любимой?
Запах ртути наполнил ноздри, и Лайнус глубоко вдохнул. Он задержал воздух, прежде чем наконец выдохнуть, и почувствовал, как расширяется сознание, как горят барабанные перепонки. В уединении темной комнаты Лайнус становился шести футов ростом, с совершенно прямыми и одинаково сильными ногами. Серебряными щипчиками он пошевелил фотографическую бумагу, пристально глядя, как изображение начинает материализоваться.
Элиза ни разу не согласилась позировать. Вначале он настаивал, молил, но со временем разгадал природу ее игры. Она наслаждалась погоней, и Лайнусу следовало пересмотреть свою тактику.
И он пересмотрел — послал Мэнселла в Лондон за «Кодак-Истман Брауни»,[41] уродливой маленькой коробочкой, отрадой неумелых любителей, качество снимков которой ни шло ни в какое сравнение с его камерой-обскурой. Зато она была легкой и портативной, а это главное. Лайнус знал, что, пока Элиза продолжает его дразнить, у него нет другого способа поймать девушку.
Переезд в коттедж был смелым ходом, за который Лайнус отдавал ей должное. Он подарил ей сад, и она полюбила его, как любила ее мать — ничто не радовало его baigneur больше огороженного сада, — но Лайнус не предвидел подобного бегства. Элиза неделями не показывалась в усадьбе. День за днем Лайнус ждал у ворот лабиринта, но она продолжала терзать его своим отсутствием.
Все еще больше осложнилось, когда Лайнус обнаружил, что у него есть соперник. Три месяца назад, стоя на своем посту, он застал крайне неприятное зрелище. Он ждал Элизу, но увидел, что вместо нее из ворот лабиринта выходит зять-художник. Лайнус был поражен. Да как Уокер смеет дерзко ступать туда, куда сам Лайнус не отваживается зайти? Лайнус кипел от вопросов: он видел ее? говорил с ней? смотрел ей в глаза? Мысль о том, что художник рыщет вокруг его сокровища, была невыносима.
В конце концов, Лайнус победит. Его терпение будет вознаграждено.
Он вздохнул и наклонился, чтобы лучше разглядеть в тусклом красном свете возникающий образ. Темные края — изгороди лабиринта, а посередине светлое пятно, где она попала в кадр. Элиза сразу же заметила его, и шее Лайнуса стало жарко от удовольствия. Ее широкие глаза, полуоткрытые губы, как у зверька, пойманного врасплох.
Лайнус покосился на бачок с проявителем. Вот она. Белое платье, узкая талия — о, как он желал обхватить ее пальцами, ощутить, как невесомые вздохи испуганно дрожат в груди! А ее белая шея с жилкой пульса, совсем как у ее матери когда-то! Лайнус на мгновение закрыл глаза и представил алую полосу на горле своей baigneur. Она тоже пыталась покинуть его.
Лайнус был в темной комнате, когда она пришла в последний раз, резал картонную подложку для новой серии: кузнечики западных графств. Он был в восторге от фотографий и даже думал, не попросить ли у отца позволения устроить небольшую выставку. Лайнус не терпел, когда его прерывали. Но Джорджиана была исключением из большинства правил.
Какой неземной, какой совершенной она выглядела в раме дверного проема, когда свет лампы оживил ее черты. Она поднесла палец к губам, повелевая хранить молчание, и закрыла за собой дверь. Он смотрел, как она медленно идет к нему, легкая улыбка играла на ее губах. Таинственность сестры была одной из излюбленных им черт, наедине со своей baigneur он ощущал соблазнительный привкус сговора, не свойственный его жизни. Ведь у Лайнуса редко находилось время для других. А у других редко находилось время для него.
— Ты ведь поможешь мне, Лайнус? — спросила сестра, широко распахнув ясные глаза.
Она начала рассказывать о мужчине, которого встретила, о моряке. Они полюбили друг друга и будут вместе, мама и папа ничего не должны знать, он ведь поможет ей? Ее глаза умоляли, не сознавая боли Лайнуса. Время словно растянулось, ее слова кружились у него в голове, разбухали и сдувались, то громче, то тише, целая жизнь из одиночества собралась в одном миге.
Не размышляя, он поднял руку, которая все еще сжимала перочинный нож, и быстро провел им по молочной коже сестры, передавая свою боль…
