— Нѣтъ, ради Бога, милая, добрая Анна Васильевна, умолялъ я ее, — оставьте меня тамъ, гдѣ теперь! Клянусъ вамъ…
— Въ чемъ это вы такъ горячо клянетесь, молодой человѣкъ? послышался за мною женскій голосъ. И, не ожидая моего отвѣта, Любовь Петровна прошла мимо, задѣвъ меня слегка рукавомъ своего широкаго распашнаго капота съ большими турецкими узорами. Она благоухала, какъ всегда, какимъ-то особенно тонкимъ запахомъ раздушеннаго бѣлья, — какъ Киприда, когда она съ Олимпа сходила къ смертнымъ, подумалъ я, припоминая мѣсто изъ
— Здравствуй, Вася, говорила она, поднося ему свою руку къ губамъ. Bonjour, mon ami!
И она перенесла эту нѣжную, длинную руку въ приподнявшуюся съ колѣнъ, дрожавшую и тянувшуюся къ ней руку мужа — и слегка прикоснулась губами къ его лбу.
Онъ жадно припалъ къ ней устами и такъ и замеръ.
Она тихо высвободила свою руку и сѣла рядомъ съ его кресломъ.
"Ну, гляди на меня, любуйся, будь счастливъ", казалось, говорило ея блѣдное, томное и нѣсколько усталое лицо.
И онъ глядѣлъ на нее во всѣ глаза, любовался ею и былъ безконечно счастливъ. Грудь его высоко подымалась, въ складкахъ рта играла несказанно нѣжная, мягкая улыбка…
— Папа аккуратно принимаетъ свое лѣкарство? спросила она Васю.
— Онъ давно ничего не принимаетъ, отвѣчалъ тотъ; — докторъ, когда былъ здѣсь въ послѣдній разъ, сказалъ, что это совершенно безполезно теперь.
— Это вашими молитвами, тетушка, сказала она, улыбаясь, Аннѣ Васильевнѣ,- онъ удивительно поправился съ тѣхъ поръ, какъ мы здѣсь.
— A ты… какъ… Лю-бочка? все глядя на нее, проговорилъ больной, и въ его глубокихъ глазахъ сказывалось все наслажденіе, какое испытывалъ онъ, что могъ произнести это слово "Любочка"…
Она взглянула на него съ удивленною усмѣшкой.
— Я ничего, отвѣчала она.
— Ты такая… блѣд-ная, проговорилъ онъ опять, и брови его озабоченно сдвинулись.
— Я плохо спала нынче и полѣнилась утромъ взять мою ванну. Vous en voyez les conséquences sur ma vieille figure, засмѣялась она ему въ отвѣтъ.
— Да и поздно же мы вчера сидѣли! воскликнула Анна Васильевна, — не годится такъ дѣлать, я всегда говорю. Ужь это мой Ѳома Богданычъ съ своей музыкой.
— A что твой Ѳома Богданнчъ съ своею музыкой? неожиданно выбѣгая изъ Васиной комнаты, заегозилъ самъ онъ, уперши, какъ говорится, руки въ боки и глаза въ потолки, въ двухъ шагахъ отъ жены и ожидая въ такомъ положеніи ея отвѣта.
— A то,
— A отъ-же того самаго и нема бильше! прервалъ ее съ какимъ-то отчаяннымъ жестомъ Ѳома Богдановичъ.
— Ахъ, Боже мой, миленькій! перепуганнымъ голосомъ воскликнула Анна Васильевна, — что тамъ еще случилось?
Ѳома Богдановичъ вытащилъ изъ кармана своихъ панталонъ какое-то письмо и, протягивая его, но не давая въ руки женѣ,
— Читать умѣешь? спросилъ онъ.
— Да ну же!..
— Нѣтъ, говори прежде — умѣешь читать?
— Ахъ, якій же ты нудный, Ѳома! уже засмѣялась Анна Васильевна, видя, что дѣло идетъ не "въ серьозъ".
— Читать умѣетъ, — самъ видѣлъ, какъ послѣ вѣнца въ книгѣ расписывалась! продолжалъ шутовство свое бѣдовый Ѳома Богдановичъ. — Хотѣлъ, чтобы сама похвалилась, — да не хотитъ, бо какъ коза упряма! Такъ на жь тебѣ, о, — читай!
Онъ сунулъ ей письмо и пошелъ здороваться со всѣми.
Анна Васильевна развернула письмо, взглянула съ нѣкоторымъ удивленіемъ на подпись и принялась читать его про себя. По мѣрѣ чтенія, лицо ея принимало все болѣе довольное, свѣтлое выраженіе. Окончивъ, она сжала письмо въ рукѣ и тотчасъ же обернулась ко мнѣ съ предложеніемъ идти съ нею къ Галечкѣ, у которой завтракаютъ Лева съ Керети; она, видимо, торопилась уйти.
— Чего же это, дядюшка, "нема у васъ бильше" теперь?передразнивая его, спросила небрежно веселымъ тономъ, зорко между тѣмъ слѣдившая за теткой, Любовь Петровна.
— A того нема, отвѣчалъ онъ, вздыхая, — что была у насъ душа общества, а теперь безъ души осталися…
— Что это значитъ? Мнѣ показалось, что голосъ Любови Петровны дрогнулъ, дѣлая этотъ вопросъ.
— A отъ — пишетъ, сказалъ, угрюмо качая головой, Ѳома Богдановичъ. — Ганнуся!…
Анна Васильевна уже уходила.
— Чего тебѣ? спросила она, не оборачиваясь.
— A куда ты?
— A на что я тебѣ?
— Давай писульку!
— Да некогда же мнѣ, возразила Анна Васильевна, спѣша въ двери и показывая этимъ, что ей не хотѣлось отдавать письма.
Ѳома Богдановичъ побѣжалъ за нею, схватилъ за руку и притащилъ въ средину комнаты.
— Давай мое добро! требовалъ онъ.
— A вотъ же не дамъ! пробовала она шутить. И какъ мало шло это ей, милой моей Аннѣ Васильевнѣ!
— Право, ma tante, все тѣмъ же неестественно небрежнымъ и преувеличенно веселымъ тономъ молвила Любовь Петровна, — еслибы мы всѣ здѣсь не видѣли, что это таинственное письмо передано было вамъ дядюшкой, можно было бы подумать, что это пишетъ кто-нибудь влюбленный въ васъ.
Анна Васильевна, къ удивленію моему, вдругъ перемѣнилась въ лицѣ, выпустила изъ рукъ письмо и опустилась въ ближайшее кресло, точно ноги подъ ней подкосились.
