Ѳона Богдановичъ поднялъ письмо и усѣлся съ нимъ подлѣ племянницы.
— Кто же это вамъ пишетъ? спросила она.
— A нашъ гость дорогой, милый нашъ баронъ.
— А! какъ можно болѣе равнодушно промолвила Любовь Петровна. — И что же ему нужно? договорила она послѣ паузы и оперлась головой на руку, такъ что весь верхъ ея лица закрыла эта рука.
— A вотъ, слухайте.
Фельзенъ писалъ къ Ѳомѣ Богдановичу, что полученное имъ весьма важное для него извѣстіе требуетъ его немедленнаго отъѣзда въ К., и что онъ сейчасъ же отправляется въ полковой штабъ выправить себѣ отпускъ. Онъ никакъ не можетъ опредѣлить времени своего возвращенія, — и даже далеко не увѣренъ, придется-ли ему вернуться. Во всякомъ случаѣ для него теперь не можетъ быть рѣчи о командованіи эскадрономъ, расположеннымъ въ Богдановскомъ, и онъ, съ глубокою печалью, видитъ себя вынужденнымъ разстаться съ успѣвшимъ сдѣлаться ему уже столь близкимъ, — роднымъ, смѣетъ онъ сказать, — обществомъ любезнаго, радушнаго его хозяина и милѣйшихъ хозяекъ. Обо всемъ этомъ онъ надѣялся сообщить лично Ѳомѣ Богдановичу, но такъ какъ неожиданное извѣстіе пришло къ нему сегодня очень рано, на самой зарѣ, то онъ, съ одной стороны, чтобы не терять ни минуты дорогаго времени, съ другой, не желая тревожить сна Ѳомы Богдановича, рѣшился уѣхать, не простясь съ нимъ, не обнявши его предъ долгою, по всей вѣроятности, разлукой.
"На моемъ невеселомъ, испытанномъ всякими невзгодами пути", писалъ подъ конецъ Фельзенъ, "я нашелъ въ Богдановскомъ рай, изъ котораго изгоняетъ меня теперь вѣчно враждебная судьба… Что же дѣлать, — приходится стиснуть зубы и повиноваться. Я уношу изъ-подъ вашего крова единственно свѣтлыя воспоминанія моей жизни и вѣчно (насколько лишь моя жизнь можетъ разсчитывать на "вѣчность"), загадочно прибавлялъ онъ въ скобкахъ, "сохраню ихъ въ благодарномъ сердцѣ…"
— Ну, и поклонъ всѣмъ посылаетъ, передавалъ уже отъ себя Ѳома Богдановичъ, со слезами въ горлѣ,- всей вашей семьѣ, пишетъ, скажите, что никого ихъ не позабуду… A пишетъ-то какъ, Любовь Петровна, а? Вѣдь самъ Карамзинъ, какъ вы думаете, лучше его не написалъ бы, а ужь какой былъ большой сочинитель!
Ѳома Богдановичъ всхлипнулъ на этомъ послѣднемъ словѣ, такъ что можно было подумать, что онъ расчувствовался именно потому, что вспомнилъ, какой былъ большой сочинитель Карамзинъ, — и, нѣжно еще разъ взглянувъ на письмо Фельзена, вздохнулъ и засунулъ его опять въ карманъ своихъ панталонъ.
— И такъ это вдругъ! жаловался онъ. — Вчера еще такъ пѣлъ у насъ, и съ Дарьей Павловной колотился насчетъ женскаго полу, и все это такъ у него прекрасно и весело… И вдругъ сегодня — нѣтъ! Сиротами остались мы безъ него, Любовь Петровна… A почему онъ вамъ не говорилъ? спросилъ онъ ее торопливо.
Она отняла руку и взглянула на него какими-то ледяными глазами. Ни кровинки не было въ лицѣ ея.
— Что же могъ онъ мнѣ сказать?
— A насчетъ того, что ему за такая треба вышла покинуть насъ да ѣхать?
— Онъ, кажется, пишетъ, насмѣшливо отвѣчала она, — что получилъ какое-то извѣстіе сегодня рано, на зарѣ. Въ это время я сплю, дядюшка, и визитовъ не принимаю, а слѣдовательно баронъ Фельзенъ, еслибы даже и былъ намѣренъ me faire ses confidences, не нашелъ бы для этого случая. Онъ впрочемъ знаетъ, я думаю, что я вовсе не любопытна, промолвила она, привставая и протягивая снова руку мужу.
Больной задержалъ ее своими обѣими руками. "Погоди, еще на одно мгновеніе!" говорилъ его умоляющій взглядъ.
Она опять сѣла и улыбнулась ему, какъ улыбаются дѣтямъ, когда они просятъ о новой игрушкѣ.
— Барона Фельзена, надо думать, въ гвардію перевели, сказалъ я Ѳомѣ Богдановичу.
Любовь Петровна, съ измѣнившимся лицомъ, обернулась въ мою сторону и съ тѣмъ пчелинымъ выраженіемъ, которое я уже въ ней замѣтилъ разъ, въ первый день моей встрѣчи съ нею, спросила меня:
— A вы почему это можете знать, молодой человѣкъ?
Я рѣшительно не могъ говорить съ ней, не краснѣя по уши.
— Вчера, пробормоталъ я, — майоръ Гольдманъ говорилъ, что его должны скоро перевести.
— Гольдманъ, а? Гольдманъ говорилъ тебѣ? набросился на меня Ѳома Богдановичъ.- A у меня, стараго дурня, и въ мысли не было его спытать. A вотъ мы сейчасъ Гольдмана за чупрыну, кажи, верста шляховая, всю правду про нашего барона…
И онъ со всѣхъ ногъ кинулся изъ комнаты. Безучастно и холодно глядѣли уже опять глаза Любови Петровны.
— Скажите пожалуста, обратилась она къ Аннѣ Васильевнѣ, которая, казалось, только теперь, когда мужъ ея вышелъ, начинала приходить въ себя, — чѣмъ это баронъ Фельзенъ такъ очаровалъ дядюшку?
— A все то же — пѣнье, отвѣчала та, слабо улыбаясь.
— C'est vrai il ne chante pas mal, проговорила красавица и вдругъ принялась смѣяться. — Но вѣдь дядюшка богатъ, сказала она, — пусть выпишетъ себѣ тенора изъ Италіи: тотъ отъ него, навѣрно, въ гвардію не уйдетъ… Такъ я говорю, monsieur Loubianski? обернулась она къ мужу съ этою внезапною, напускною — это всѣми чувствовалось, — веселостью.
— Д-да, Любочка, проговорилъ онъ, словно околдованный волшебствомъ ея взгляда, ея улыбки.
