Какой справедливый. И беспристрастный. И мне тоже не стоит судить сэра Питера строго, пока мы во всем не разберемся.
– Он вам понравился?
Сквайр Джеррольд помолчал.
– Я стараюсь не говорить дурно о людях, но он слишком… – Он не мог подобрать слова. – Слишком хорошо умеет говорить то, что от него хотят услышать.
Да-да, и люди, и огры.
– Особенно то, что хочет услышать король.
А вот это уже похуже, чем обманывать меня.
– Вам надо поспать, – предложила я.
Он откинулся на подушки, показав прямую крепкую шею.
У меня по коже побежали мурашки. Как же я ненавидела свои предательские мурашки!
Он открыл окно. Я воняю! Пришлось поскорее спрыснуться духами.
Дыхание у него стало ровным. А я плакала, пока не заснула.
Утром я проснулась раньше сквайра Джеррольда.
Осталось двадцать три дня. Завтра начнется ноябрь.
Дыхание сквайра Джеррольда стало глубже, чем прошлой ночью, и румянец заиграл ярче. Я снова капнула в разные места омерзительными духами. Прислушалась к себе. Вроде бы никаких симптомов мучного мора.
Когда сквайр Джеррольд пошевелился, я попросила его показать мне ногти – плоские, никаких бугров. Но глаза были бледнее обычного, и это мне не понравилось. Аппетит хороший: два пирога с мясом, которые он заглотил, высунувшись из окна, – и это несмотря на духи.
Потом он расспросил меня об ограх, и я рассказала все, что знаю, – только скрыла, что меня там считали красивой кобылой.
Подсматривает ли за мной Люсинда? Заметила она, что я по-прежнему целительница и никого не ем? Ей, вообще, интересно, как я себя веду?
На некоторые вопросы сквайра Джеррольда я не знала ответа. Особенно странным ему показалось, что мне ничего не известно об огрском здоровье и огрских болезнях.
– Вы же знахарка!
Губы у меня зашевелились, но выговорить слова: «Я не совсем огр» – не удалось.
– Вот и дедушка так выглядел, когда пытался рассказать мне о вас. Вас с ним что, заколдовали?
Я пожала плечами, поскольку не могла пояснить, что да, заколдовали, причем меня. А если он будет считать, что мы с хозяином оба заколдованы и на нас наложены одни и те же чары, до истины ему не доискаться.
– Это колдовство ему не навредило? – Потом он одумался и добавил: – И вам.
Я заверила его, что хозяин вне опасности. А когда попыталась рассказать, как так вышло, что я стала знахаркой, у меня получилось только пояснить, что большинство моих больных – люди, и это лишь еще сильнее сбило его с толку.
Закончив допрос, он решил вздремнуть. Теперь моя очередь его допрашивать – если он позволит.
Когда он открыл глаза, продышался у окна и мощно – и красиво – потянулся, я спросила:
– Можно задать вам несколько вопросов?
– Да, разумеется, можно. – Но он явно смутился.
Я все равно начала:
– Что вы делаете, чтобы сохранить доброе имя?
Если я собираюсь в него влюбиться, это важно знать. Зря я не спросила то же самое у господина Питера.
– Если вы не возражаете, я не стану похваляться.
Я разозлилась, но взяла себя в руки:
– И тем не менее прошу вас: просветите невежественного огра.
Он кивнул.
– Я стараюсь со всеми быть учтивым, невзирая на знатность. – Он явно смутился. – Не лгу и, признаться, терпеть не могу говорить о себе.
Скромность. Очередное достоинство. Или нет.
– Скрывать существующие достоинства – такая же ложь, как и щеголять несуществующими.
От него повеяло изумлением – то ли от самой этой мысли, то ли от моей чеканной фразы.
– Вы позволите мне прибегнуть к огрским способам убеждения, когда я буду задавать вопросы? Тогда они вас не смутят.
Он не особенно боялся меня, но на сей раз страх вздыбился волной. Тем не менее сквайр проговорил:
– Да, если вы пообещаете, что я ничего не забуду.
Должно быть, вид у меня стал удивленный, поскольку сквайр Джеррольд пояснил:
– Не исключено, что это будет для меня полезным опытом.
Какой он благородный и как глубоко мыслит.
Я пообещала. Добыча ничего не помнит только потому, что ее потом съедают. Голос у меня стал нежный:
– Мои расспросы не раздражают вас, верно?
Страх у него мигом притих.
– Нет, не особенно.
Я проголодалась и взяла полоску сушеного мяса.
– А как еще вы поддерживаете доброе имя?
Последовал целый перечень добродетелей. Он помогает слабым, делится с бедными, слушает, что ему говорят…
Я зевнула.
Любопытно, что я подумала бы о нем, если бы была просто человеком. А с точки зрения полуогра, он был – да, достойным, да, умным, но совершенно неинтересным, и полюбить его можно было разве что как еду.
– Вы считаете себя осторожным? Или отважным? – осведомилась я.
Он даже не задумался:
– Надеюсь, я отважен и не слишком осторожен.
Я не сказала «слишком». Целительская половина не удержалась:
– Были бы вы осторожны, остались бы дома долечиваться.
Чижик не пустился бы в путь так скоро.
Хорошие манеры и зЭЭн не позволили сквайру возражать. Я попросила продолжить перечень достоинств, и он, естественно, послушался. Я заметила, как изящно двигаются его губы, когда выговаривают слова. Он всегда сразу исполняет обещания, хорошо обращается с лошадью и собакой, помнит дни рождения друзей и упражняется в фехтовании и стрельбе из лука, даже когда ему хочется заняться чем-то другим.
– А чем именно?
