Шуруевы, мельком поздоровавшись с Ромашко, Сергеем и Надей, направились в глубь участка на курящийся средь кустов дымок.
Вадим Семенович, потирая руки, говорил супруге:
— Ты убедишься, дорогая, что таких шашлыков, как у Глеба, ни в Москве, ни даже в Грузии не сыскать. Он кудесник, настоящий кудесник.
Сергей, кивнув в сторону Нонны Игнатьевны, вполголоса сказал Наде:
— Нарядилась-то, будто ей семнадцать. Старая лошадь в новой сбруе.
Надя приложила палец к губам:
— Тише ты. Не дай бог шеф услышит. Съест. Проглотит и не икнет…
— Ну, не такие уж мы кролики. Есть у нас и хребты, и кости. Может, даже шипы есть.
Надя с улыбкой переспросила:
— Шипы? Даже шипы? Что-то не замечала.
— Где уж нам. Мы ведь рядовые.
— Ну ладно-ладно. Пойдем к мангалу, а то скажут — игнорируем старшее поколение.
Гости толпились около небольшого, но замысловато сложенного из кирпичей сооружения.
Шел оживленный разговор между стоящими чуть поодаль Ромашко и Шуруевым. Остальные почтительно слушали.
— Вы же не станете отрицать, — говорил Ромашко, впиваясь подслеповатым взглядом в Шуруева, — что за последние годы у нас сложилось утилитарное, порой даже вульгарное отношение к архитектуре. Ее перестали считать искусством! А я с этим не согласен. Категорически не согласен! — Всегда такой молчаливый и сдержанный, Дмитрий Иванович говорил сейчас взволнованно и горячо.
Шуруев вяло поддакивал:
— Конечно, Дмитрий Иванович, конечно. Но, как вы сами понимаете, не все зависит от нас.
— Не скажите, Вадим Семенович, не скажите. Если вы возьметесь… Да что тут говорить!
— Не так это просто, Дмитрий Иванович. Ох не просто.
От мангала раздался нетерпеливый и требовательный голос Нонны Игнатьевны:
— Да хватит вам о делах-то! Вы посмотрите лучше, как колдует наш именинник.
Шуруев подхватил Ромашко под руку.
— И вправду, Дмитрий Иванович, давайте-ка подадимся поближе к шашлыкам. А дела наши мы еще обсудим. Вот подсоберутся наши, Стрижов, наверно, тоже подойдет, спорщик-то он известный. Потолкуем. Нам есть, есть о чем поговорить.
— И Анатолий Федорович будет?
— Приглашался. Думаю, будет.
Сергей, обращаясь к Наде, с недоумением ворчал:
— Тебе не кажется, что мы с тобой зря сюда затесались? Юбилей товарища Круглого меня, говоря по совести, не очень волнует.
— Меня тоже. Но ты же не возражал. Почему?
— Любопытство сгубило. Уж очень настойчиво зазывали. Тебя, как полагаю, для украшения общества, а меня — как неизбежное приложение.
Надя не приняла его шутки.
— Нет, друг мой, думаю, дело в другом. Кажется, товарищ Круглый хочет, чтобы мы пели в их ансамбле? Намеками дано это понять. Кое-кто шептался сегодня в институте, что предстоит что-то грандиозное. Сегодняшнее сборище — подбор команды.
Сергей задумчиво согласился:
— А что! Может, ты и права. Пожалуй.
А Ромашко все еще старался расшевелить Шуруева.
— Понимаете, Вадим Семенович, — продолжал он, — нам пора наконец серьезно задуматься…
Шуруев перебил его:
— Сейчас нам с вами пора садиться за стол. Глеб Борисович, вы что нас томите? Современный гость долго ждать не любит.
— Сейчас, сейчас, Вадим Семенович. Еще минута, и начинаем.
Он с Нонной Игнатьевной прилаживал к основному столу небольшой круглый столик, так как мест оказалось маловато.
— Вот, сразу видно, что женской руки в доме нет. И вообще, я не понимаю, как вы, Круглый, тут, в этих хоромах, один кукуете? С ума сойти можно, — нарочито сурово ворчала Нонна Игнатьевна.
— Без хозяйки, как известно, дом сирота, — в тон ей проговорил Шуруев.
— А что делать, если прекрасный пол нас игнорирует? — манерно развел руками именинник.
Нонна Игнатьевна погрозила ему:
— Не прибедняйтесь, не прибедняйтесь. Знаем, сколько нежных сердец по вас сохнет.
Круглый усмехнулся:
— Ну что вы, Нонна Игнатьевна, кому я нужен? Мы слишком устали, и слишком мы стары, и для этого вальса, и для этой гитары…
Шуруев, наклонившись к Круглому, стал вполголоса рассказывать ему что-то игривое.
Ромашко, видя, что ни Шуруев, ни Круглый явно не расположены сейчас к серьезному разговору, помрачнел, мысленно упрекнул себя за то, что пришел сюда. Ехал-то он с надеждой на то, что удастся серьезно и не спеша поговорить о делах. Ведь если слухи о застройке Левобережья Серебрянки и Тростникового озера верны, то есть над чем подумать и помозговать. Ромашко подошел к Сергею и Наде.
— А вы-то что такие невеселые, молодежь?
Сергей хмуро ответил:
— Все гадаем, почему мы на этом рауте оказались.
Круглый, возясь с бутылками, услышал их разговор.
— Вот тебе на́! А я-то обрадовался, что так дружно собрались. Соратники все же. В одной упряжке воз тянем.
— Мы тоже, Глеб Борисович, рады, — несколько смущенно ответил Сергей. — Но согласитесь: ваше личное торжество и вдруг — мы. Мне даже подумалось такое: может, вы с Вадимом Семеновичем нашими эскизами заинтересовались?
— Тем более что наброски неплохие. Глеб Борисович, ей-богу неплохие, — поддержал Сергея Ромашко.
— О, и ты, Брут, — поднял руки Круглый. — Вы явно хотите мои именины превратить в архитектурный совет. Садитесь-ка лучше к столу и на шашлык налягте. Поэма, а не шашлык.