– Короче, сижу, читаю, – прочитав стихи, продолжала девушка. – И тут вдруг: «Здравствуйте!» Знаете, я со своими-то сложно схожусь, а тут – совсем чужой дядька! Как вы говорили – волосы длинные, кажется шатен. Одет, как городские одеваются, туристы: синие спортивные штаны, такая же олимпийка. Кеды хорошие, «Два мяча». Еще рюкзак… но рюкзак я уже позже заметила. Фотоаппарат еще был. Мужчина этот природу фотографировал.
– Та-ак! – Вспомнив недавний доклад Мезенцева, следователь сразу насторожился. – Что за фотоаппарат? Необычный?
Девушка повела плечом:
– Почему необычный? Обычный, вполне… «Лейка» или «ФЭД»… «Зоркий», может быть.
– А вы в фотокружок ходили?
– Не я. Лешка, брат, занимался. – Поправив очки, Яна покусала губу. – Я в школе никуда не ходила. Любила одна быть. Да и обзывались все – Кочергой дразнили.
– Почему Кочергой? – удивился Сергей Петрович.
– Потому что смуглая и волосы черные. А еще – длинная и худая. Этакая дылда была, выше всех в классе…
Сделав несколько снимков озерной глади, незнакомец уселся рядом с Яной и принялся перематывать пленку. Потом зарядил новую, уже в кассете. Тут, слово за слово, и познакомились.
– Сказал, что зовут его Володя, что он из Ленинграда, работает… я не запомнила где… Потом журнал увидел… Улыбнулся и говорит… тоже цитатой: «Поэт в России больше, чем поэт!»
Свидетельница замялась и, собравшись с духом, продолжила:
– Мы о стихах поговорили, о поэзии. Знаете, так странно. Незнакомый человек, а вдруг как родной стал! Так улыбался… Попросил меня еще что-нибудь почитать… ну, стихи… Я ему стихи Смелякова почитала, они в мартовском номере в «Юности» за этот год были напечатаны. А потом… Потом Володя этот вдруг попросил меня сфотографировать. То есть не именно меня – а как бы для оживления природы.
– Сказал, что фотохудожник…
– Да, именно так и сказал. – Яна удивленно приподняла брови. – Про обнаженную натуру вдруг заговорил… Сказал, что моя фигура на фоне березок очень красиво будет смотреться. Я отказалась, вот еще!
– А он?
– А он, знаете, ничуть и не обиделся. Сел рядом и снова попросил почитать стихи. Я почитала, а он… – Девушка замялась и покраснела.
– Ну-ну! – подбодрил следователь. – Помните, мне – как врачу. Вы же врачей не стесняетесь?
– Бывает, и да… Ну вот… Я стихи читаю, а он… руку мне на коленку положил… и все выше, выше… Мне так гадко стало, и я его журналом по голове ударила.
– Рассказывайте, рассказывайте, Яна Евгеньевна! Ударили… Дальше?
– А дальше ничего. Он извинился… А я поднялась – да на велосипед… Все настроение испортил! Он и еще мальчишки…
– Какие мальчишки?
– Да из школы. Мелочь, класса из пятого. Не помню, как зовут. На великах прикатили, как будто их кто-то звал! – возмущенно промолвила Яна. – Главное, на мое место! Там пляжа-то почти нет, вот и…
– И как зовут мальчишек, не вспомните?
– Попытаюсь, конечно, вспомнить… Один, кажется, из шестого класса… Ряпников или Ряпушкин. Все его Репой кличут. Второй… второго не знаю…
Приподняв пальцем очки, девушка растерянно улыбнулась.
– А этот Володя, он в какой момент извинился? Ребята уж подъехали или еще нет?
– Только еще подъезжали. Меня увидели, издалека еще «Кочерга!» закричали. Я слышала.
– И Володя, скорее всего, тоже.
– Он же не глухой. Я даже заплакала тогда, когда уезжала. Обидно так стало почему-то. Вот же дураки! И принесло же их.
Голос девушки задрожал…
Ах, Яна, Яна… знала бы ты, что невольно сделали для тебя эти дураки-мальчишки…
Пенкин привстал на стуле:
– Знаете что, Яна Евгеньевна? А давайте чаю попьем!
– Чаю?
– Ну да, чаю! – Кивнув, потер руки следователь. – Я по пути печенье купил – любите? А чай в дежурке возьму. Тут где-то чашки были… ага, вот… Так, говорите, не только Евтушенко любите? И Смелякова… Небось еще и Вознесенского?
– А вы, я смотрю, тоже!
Пока пили чай, Пенкин рассказывал, как стоял в очереди в книжном магазине за «Братской ГЭС», и так уморительно, в лицах, изображал покупателей, что Яна расхохоталась, и вся грусть, все обиды ее куда-то вдруг улетучились, улетели далеко-далеко, растворились будто сами собой…
Однако Пенкин все же был следователем и должен был делать свою работу, далеко не всегда приятную, а чаще всего – и неприятную вовсе.
– Яна Евгеньевна, я вас вот еще о чем спрошу… А вот больше к вам никто так вот не приставал? Ну, так вот обидно и гадко.
– А знаете, приставал. – Свидетельница вновь стала серьезной. – И не один даже. Тоже вспоминать неприлично, но, понимаю, надо?
– Очень! – честно сказал Сергей.
– Один как-то в клубе, весной… – покраснев, припомнила девушка. – Я в кино пошла, хороший фильм шел, веселый, что-то про замок, про призраков…
– «Призрак замка Мориссвилл». – Следователь спрятал улыбку. – Смотрел. Хорошая картина! Кажется, Чехословацкая…
