– Мой отец был беженцем, – подхватила президентша банка Берне. – Когда шаха свергли, он бежал из Тегерана в Швейцарию.
И они заговорили об Иране.
Черт, разолился Макер, он не успел блеснуть на тему конференции по беженцам, а теперь они переключились на Иран, о котором он вообще ничего не знал. У него в запасе оставался анекдот про кошку, но он счел, что пока лучше воздержаться. Надо срочно что‐то сказать. Только вот что? Он украдкой заглянул в одну из своих карточек, вспомнив, что записал там статистические данные ОПЕК. Но и тут он опоздал, потому что президентша банка Берне спросила, какого происхождения фамилия Левович, и дискуссия потекла по совсем другому руслу.
– Русского. Мои дед и бабушка по отцу были родом из Санкт-Петербурга.
– То есть вы хорошо говорите по‐русски? – спросил кто‐то из гостей.
– Да, – ответил Левович, – хотя они в основном говорили со мной на идише.
– Ваша мать тоже русская?
– Нет, она из Триеста.
– То есть итальянка, – заключила президентша.
– Нет, она родилась в Триесте, но ее мать была француженкой, а отец венгром. Он ушел из Венгрии пешком в Вену, чтобы выучиться там на офтальмолога, а потом уже поселился с женой в Триесте, где и родилась мама. Затем они переехали в Смирну, которая была тогда под юрисдикцией Греции. Там свирепствовала редкая глазная болезнь.
– Смирна стала Измиром после ее аннексии Турцией? – спросил один из старших партнеров банка Питту, которому тоже захотелось себя показать.
– Именно так, – подтвердил Лев.
Турция – встречайте! – возликовал Макер и, уже не таясь, вынул из кармана карточку о девальвации турецкой лиры, собираясь зачитать ее. Но не тут‐то было, кто‐то уже спрашивал Левовича:
– Так вы и итальянский знаете?
И его опять понесло:
– Да, мама говорила со мной только по‐итальянски. Ее родители взяли привычку обращаться ко мне по‐гречески. Понятия не имею почему. Одним словом, – подытожил Левович, чувствуя, что совсем запутал своих слушателей, – мой отец был русским, а мать – француженкой, надеюсь, я ответил на ваш вопрос.
– И где же вы родились? – спросила президентша банка Берне.
– В Женеве, разумеется! Тут мои родители познакомились, тут я провел детство.
– Разумеется! – повторил за ним Макер, только чтобы подать голос.
– А! Так вы швейцарец? – удивился один из партнеров Питту, как будто услышал что‐то неприличное.
– Конечно, – сказал Лев.
– Конечно, – повторил Макер, снова пытаясь влезть в разговор, и подумал, что у евреев всегда полно завиральных семейных историй.
– Как же досадно носить такое имя и фамилию, будучи швейцарцем, – посетовала глухая тетеря, когда Макер повторил ей слова Левовича. – Все принимают тебя за иностранца!
– Мы все для кого‐то иностранцы, не так ли? – заметил Лев.
– И вы всегда жили в Женеве? – спросил один из партнеров Питту.
– До четырнадцати лет. Потом мы переехали в Цюрих, потом в Базель и, наконец, в Вербье. В Женеву я вернулся пятнадцать лет назад.
– На скольких языках вы говорите? – зачарованно спросила глухая. – На шести уж точно!
– Вообще‐то на десяти, – признался Левович. – Прибавьте еще английский, испанский и португальский, которые я выучил в школе благодаря поездкам и некоторым друзьям.
– Друзьям, – в отчаянии повторил Макер, уже не надеясь, что на него обратят внимание.
– И еще иврит, когда готовился к бар-мицве.
– К бар-мицве! – вскричал Макер как заправский какаду.
– Плюс фарси, чтобы общаться с клиентами, – добавил Левович.
– Фарси-мерси! – буркнул Макер, но никто не улыбнулся.
– Вы говорите на фарси? – Глава банка Берне умиленно посмотрела на Льва.
К восторгу окружающих, этот гад Левович ответил ей на ее родном языке, и они немного поболтали.
– Где вы учили язык? – спросила она.
– Несколько лет подряд я имел дело с известным иранским семейством, кстати в Вербье.
– Вы хотите сказать, что были их управляющим активами? – спросил один из Питту, сомневаясь, что правильно его понял.
– Нет, – не моргнув глазом ответил Лев, – я был их мажордомом в “Паласе Вербье”.
– Мажордомом? – поразился муж глухой соседки Макера.
– Да. Или, если угодно, “батлером”, как говорят англичане, это звучит более изысканно. На самом деле следовало бы меня назвать мальчиком на побегушках. Я проработал в “Паласе” десять лет.
– Еще до вашей учебы? – осведомился второй старший партнер банка Питту.
– Я не особенно‐то и учился. Я все узнавал из книг и от своих друзей.
Это последнее заявление сидящие за столом встретили с невероятным энтузиазмом и восхищением. Уступив их настоятельным просьбам, Лев рассказал о своем детстве.
35 лет назад в Женеве
– Лев, Лев!
Мальчик вышел из школы, увидел маму и бросился к ней в объятия.
– Как поживает мой маленький принц? – спросила она по‐итальянски.
– Я в порядке, мам, – ответил он, прижимаясь к ней.
Каждый день мама приводила его в школу и забирала после уроков. Он обожал их ежедневные прогулки. Они шагали, взявшись за руки. Они жили в доме 55 на шоссе Флориссан, в двух шагах от школы. Они шли пешком через парк Бертрана, по аллее, обсаженной вековыми деревьями, практически до самого дома.
