«В 1830 году Булгарин осмелился покритиковать роман Загоскина „Юрий Милославский“, который понравился императору Николаю. В номере „Северной пчелы“ была напечатана только первая часть рецензии, и Булгарину было сделано предупреждение, но он, зная, откуда оно идет, в следующем номере напечатал окончание своей статьи, ни в чем не расходящееся с ее началом»197, — пишет И. П. Золотусский в статье «Неистовый Фиглярин».
Инцидент произошел в январе, и налицо полное совпадение обстоятельств с тем, что произошло в марте из-за VII главы «Евгения Онегина». Далее у И. П. Золотусского сообщается: «Царь был в гневе и велел закрыть „Северную пчелу“, а самого Булгарина отдать под арест. 30 января непокорного издателя посадили на гауптвахту, решение о запрещении газеты шеф жандармов Бенкендорф, покровительствующий Булгарину, уговорил царя отменить»198.
Достоверность этого случая не вызывает сомнений, о нем есть записи в дневнике цензора А. В. Никитенко199, а у Б. Л. Модзалевского описаны подробности, почерпнутые из «Русской Старины» и «Русского Архива»200.
А вот о повторной отсидке Булгарина упоминает лишь П. Н. Столпянский, и может закрасться подозрение, что исследователь перепутал хорошо известный январский инцидент с мартовским. Однако представляется невероятным, будто амбициозный и гневливый Николай I, бросивший за решетку строптивого критика в январе, спустя всего два месяца мог оставить его повторный проступок безнаказанным.
Зато несомненна привычка большинства пушкинистов упорно замалчивать любые факты, порождающие сомнения в канонической легенде о Пушкине.
Таким образом, когда нам приходится читать о непреклонности великого борца за свободу, подвергнутого сплошной травле реакционных царских сатрапов, тут что ни слово, то наглая ложь. Все было как раз наоборот.
Если почтение к истории Отечества и стремление к справедливости для нас не пустой звук, пора бы отбросить черно-белые святцы с ангелическим Александром Сергеевичем и демоническим Фаддеем Венедиктовичем, при всем их идеологическом и назидательном великолепии. Такая потеря не останется без достойного вознаграждения.
Мы увидим, что Булгарин не побоялся публично высказывать свое мнение вопреки царской воле и под страхом наказания, за что неоднократно подвергался аресту. Впрочем, даже кутузка не исцелила его от фрондерства. «Он не испугался грозных намеков и, пострадав за своеволие, не простил царю обиды — конечно, не простил косвенно, в переносном смысле, но вместе с тем и открыто, — пишет И. П. Золотусский. — Под портретом Николая I, висевшим в его редакционном кабинете, он четко вывел дату своего ареста: 30 января 1830 года, и все, приходившие в „Пчелу“, могли созерцать это наглядное свидетельство мести Булгарина»201. Добавлю от себя, заодно владелец кабинета расчетливо намекал посетителям, насколько справедлива его репутация царского шпиона.
Впрочем, многократная высочайшая опала не только не сгубила литератора, но даже не стала помехой для его бурной деятельности. Он продолжал публиковать романы и рецензии, все так же издавал газету, журналы и книги, наконец, благополучно встретил старость, незадолго до кончины отпраздновав семидесятилетие.
Следовательно, приснопамятный казарменный режим Николая I, при всей его мрачной тупости, все-таки нельзя считать беспросветно свирепым и кровожадным.
Возникает, впрочем, потребность в кое-каких разъяснениях. Например, придется мучительно гадать, почему же Пушкин ни разу не осмелился завести с царем разговор о помиловании декабристов. Надо будет додумываться, с какой стати Пушкин не вымолвил ни словечка в защиту «падших», когда под запретом оказались «Литературная газета», журналы «Европеец», «Московский телеграф» и «Телескоп», когда власть хамски топтала его лучших друзей, Дельвига и Чаадаева[19].
А поскольку жажда постичь жизнь и творчество гения велика, и мы не вправе пренебрегать мелочами, традиционное противопоставление Пушкина и Булгарина обогатится новыми оттенками. Тут, я полагаю, все-таки лучше впасть в изумление, чем оставаться слепой жертвой застарелого обмана.
Сфабрикованные советскими пушкинистами легенды гораздо долговечнее, чем породивший их советский режим. По сей день русская культура дышит смрадом похабной лжи, который никак не выветривается. Но если беспристрастно присмотреться к фактам, они способны ошарашить. Продажный стукач Булгарин, этот рептильный мерзавец, очернявший гения в угоду придворной камарилье, оказывается таким же тенденциозным вымыслом, как и его антипод, благородный, бескорыстный и несгибаемый «певец свободы».
Ставший нормой при советской власти заушательский подход ко многим страницам отечественной истории с неизбежностью оплодотворил и науку о Пушкине.
