Загадка Пушкина полностью

Одной из первых попыток осмыслить происходящее стала рецензия Н. А. Полевого в «Московском телеграфе» за 1830 год, где разъясняются причины охлаждения публики к Пушкину: «Первая глава Онегина и две-три, последовавшие за нею, нравились и пленили, как превосходный опыт поэтического изображения общественных причуд, как доказательство, что и наш гордый язык, наши Московитские куклы могут при отзывах поэзии пробуждаться и составлять стройное, гармоническое целое. Но опыт все еще продолжается, краски и тени одинаковы, и картина все та же. Цена новости исчезла — и тот же Онегин нравится уже не так как прежде. Надобно прибавить, что поэт и сам утомился. В некоторых местах 7-й главы Онегина он далее повторяет сам себя»²¹⁷ (курсив автора).

Критик мягко напоминает, что громкая слава поэта нарастала в атмосфере грез о грядущем национальном престиже. Радужные мечты о культурном величии России еще витают в воздухе прежде, чем обрушиться на Пушкина сокрушительным бумерангом.

Конечно, прав Н. А. Полевой, говоря о том, что злополучная седьмая глава «Евгения Онегина» ощутимо пробуксовывает. В сравнении с предыдущими она производит весьма невыгодное впечатление.

Верна и догадка критика о том, что автор сам устал от «Евгения Онегина». Пятая и шестая главы написаны в Михайловском в 1826 г. К седьмой главе поэт приступил только через год (в августе или сентябре 1827 г.), писал ее с большими перерывами, закончив работу над ней лишь к концу 1828 г. (см. VI, 661). Не очень-то похоже, что его тогда посещало бурное вдохновение. Да и вообще Пушкин, получив долгожданную свободу, распорядился ею не лучшим образом, обнаружив гораздо меньше трудолюбия, нежели в ссылке.

Статью Н. А. Полевого никак нельзя назвать разгромной и недоброжелательной. «Высказав все злое о 7-й главе Онегина, мы с удовольствием заметим, что прелесть стихов в оной, во многих местах сила мыслей и поэтические чувствования показывают неизменность дарования Пушкина»²¹⁸ (курсив автора), — писал он, и его попытка сгладить впечатление от честной критики достаточно показательна.

Немногим позже в «Галатее» анонимный критик, в котором угадывается издатель этого журнала С. Е. Раич, отметил, что слава Пушкина росла «с каждым новым произведением сладкогласного певца до самой Полтавы; с Полтавою она, скажем, не пала, но оселась, и с тех пор уже не подымается вверх»²¹⁹ (курсив автора).

Ностальгическое напоминание о громком пушкинском дебюте стало уже входить в традицию. «Творец Руслана и Людмилы обещал так много, а исполнил?.. Он еще в полном цвете лет; он мог подарить нас произведением зрелым, блистательным, и — подарил Седьмою главою Онегина, которая ни содержанием, ни языком не блистательна»²²⁰, — сетовал автор рецензии. Далее следовал довольно-таки вялый разбор недостатков злополучной главы, причем переход к обобщениям оказался для критика не по силам.

Гораздо интереснее и обстоятельнее написана статья Н. И. Надеждина в «Телескопе» за 1832 г., посвященная выходу в свет последней главы «Евгения Онегина».

«Большинство публики, в минуты первого упоения, обмороченное вероломными кликами шарлатанов, спекулировавших на общий энтузиазм к Пушкину, видело в Онегине какое-то необыкновенное чудо, долженствовавшее разродиться неслыханными последствиями, — рассуждал критик. — Оно думало читать в нем полную историю современного человечества, оправленную в роскошные поэтические рамы; ожидало найти в нем Русского Чайлд-Гарольда. И могло ли устоять долго это добродушное ослепление, когда откровенная искренность поэта сама его разрушала беспрестанно? Каждая глава Онегина яснее и яснее обнаруживала непритязательность Пушкина на исполинский замысл, ему приписываемый. С каждою новою строкою становилось очевиднее, что произведение сие было не что иное, как вольный плод досугов фантазии, поэтический альбом живых впечатлений таланта, играющего своим богатством. Напрасно самое пристрастное доброжелательство усиливалось отыскать в нем черты высшего эстетического значения»²²¹.

Слышится хорошо знакомая песнь пушкинистов о гениальном поэте и непонятливой публике, с той разницей, что Надеждин свободен от умильной тенденциозности, а поэтому способен рассуждать здраво. По его словам, читатели, «думая видеть в мыльных пузырьках, пускаемых его затейливым воображением, роскошные огни высокой поэтической фантасмагории, наконец должны были признать себя жалко обманувшимися. Раздраженная толпа вымещает теперь свое чрезмерное ослепление несправедливой холодностью. Последняя Глава Онегина наказывается незаслуженным пренебрежением, оттого, что первым удалось возбудить восторг, не совсем заслуженный»²²².