Еще совсем недавно такая издевательская аттестация показалась бы абсолютно несправедливой, теперь же начинающий критик уверенно бьет наотмашь, не миндальничая. Но в рецензии чувствуются нотки скандального задора, а значит, разочарование публики в творчестве Пушкина еще не стало настолько широким, чтобы превратиться из предмета полемики в заурядный факт.
Впрочем, два года спустя, после того, как Пушкин и Надеждин сведут личное знакомство, их отношения наладятся179, и критик выскажется о поэте в сугубо элегической манере: «Было время, когда каждый стих Пушкина считался драгоценным приобретением, новым перлом нашей литературы. Какой общий, почти единодушный восторг приветствовал первые свежие плоды его счастливого таланта! Какие громозвучные рукоплескания встретили
Учитывая благоприобретенную доброжелательность Надеждина, приходится ему поверить и взять на заметку, что интерес читателей к Пушкину практически выдохся как раз в начале тридцатых годов. Следовательно, Белинский не совсем прав, утверждая, что Пушкин «лишился народной любви» из-за камер-юнкерской ливреи в 1834 году.
О том, что громкая слава поэта решительно померкла, также заводит речь автор объемистой статьи «О характере и достоинстве Поэзии А. С. Пушкина» в респектабельном журнале «Сын Отечества» за 1833 год. «Множество произведений обыкновенных ослабило внимание публики к Поэту, а некоторые из недальновидных Критиков и недоброжелатели Пушкина уже провозгласили совершенный упадок его дарования», — укоризненно свидетельствует критик. Решительно давая отпор предвзятым хулителям, он отзывается о Пушкине самым лестным образом, утверждая, что «место его между нашими современными Поэтами — первое, и не последнее в небольшом кругу Поэтов всемирных»181.
Отрадно, что хоть кто-то не поддался общему поветрию, открыто сохранил глубокую приверженность дарованию Пушкина и осмелился идти наперекор мнению широкой публики, не давая окончательно растоптать ее бывшего любимца. Заинтригованному читателю наверняка не терпится узнать имя столь добросовестного критика.
Не будем играть в угадайку, это Ф. В. Булгарин во всей красе своей принципиальности. Представьте себе, яростная журнальная перебранка 1830–1831 гг. осталась позади, причем те жгучие взаимные оскорбления никак не сказались на благожелательности рецензента.
Далее Булгарин пишет: «Но я пребыл верен моему мнению, что дарование Пушкина только сбилось с пути, начертанного ему Природою, а не погибло, и Альманах
Снова мы с изумлением видим в статье Булгарина отголосок позднейших пушкинских строк. Якобы злейший враг и гонитель гения рассыпается в похвалах и даже вкрапливает неявную цитату из Горация в переложении Державина, с трехлетним упреждением в точности предвосхищая мотивы пушкинского «Памятника»!
Предположение, будто Пушкин прямо черпал вдохновение для своих поэтических манифестов из опусов Булгарина, выглядит абсолютно диким с традиционной, мифологизированной точки зрения. Но тогда остается допустить, что поэт вовсе не читал отзывы популярнейшего критика о себе. Или все же положить тексты рядышком и сравнить их.
Так и поступил в свое время П. Н. Столпянский, заметивший явную перекличку между стихами Пушкина и откликом на поэму «Цыганы» в «Северной Пчеле» за 1828 год. Полемизируя с «Вестником Европы» М. Т. Каченовского, рецензент заявлял, что «тесные любители форм, пущенных за закон обычаем и давностью», неправы, ибо поэт «свободен в выборе своего предмета, и если не избрал предмета исторического, то способен придавать лицам такие характеры, а происшествиям такое направление и развязку, какие ему заблагорассудятся. Не менее того он свободен в выборах формы и отделке стихов: во всех сих случаях он руководствуется только воображением, вкусом и некоторыми правилами безусловно»183.
Приведя эту цитату, Столпянский рассуждает:
