Прежде всего заслуживает внимания то, каким образом Пушкин отшлифовал свое произведение, придав ему окончательный вид. Заглянем, извините за суконное выражение, в творческую лабораторию классика.
В первом беловом автографе от 16 июля 1827 г. начало стихотворения выглядело так:
Заменив впоследствии грамматически недопустимое «на челну», поэт вставил в четвертую строку слово-затычку: «в тишине». По всей видимости, только ради рифмы. Получившийся в результате анжамбеман (несовпадение синтаксической паузы с ритмической) акцентирует конец строки, особо фокусирует на нем внимание и словно бы подсказывает читателю: «Челн плывет в тишине. Возьмите себе на заметку, это важно».
Недюжинный знаток стихотворной техники В. Я. Брюсов отмечал: «Пушкин ставит под рифму слова особенно значительные в стихе, те, на которые должно обратить особое внимание»1. Попробуем представить себе, какая картина возникает из стихотворных строчек. Челн плывет, плещут волны, поскрипывают весла и такелаж, певец распевает гимны… И все это происходит «
Пушкин попросту не заметил, что одно лишь слово, вставленное задним числом ради рифмы, породило сущую галиматью.
Дело не в том, что поэт самым очевидным образом впал в бездумное рифмачество. Классику и национальному гению, конечно же, позволено все. Но эта вроде бы мелочь понуждает задуматься: окинул ли Пушкин взглядом строчки, нанизанные одна за другой, отдавал ли он себе надлежащий отчет в том, что именно у него в итоге написалось, — и здесь, и далее по тексту.
Судя по всему — нет, не вчитался, не обдумал и не осознал.
Достаточно неуклюже выглядят соседствующие через строку слова «в тишине» и «в молчанье». Их грамматическая и смысловая однородность словно бы указывает, что поэт намеренно сделал сильный акцент, важный для понимания авторской мысли. Но, увы, смысла тут нет и в помине. А попытка разобраться, что же хотел этим сказать стихотворец, приводит к полному конфузу. Ведь управлять парусным судном «в молчанье» не слишком умно. Тем более — в виду приближающегося шквала. Может быть, челн потонул оттого, что «
Дойдя до слов «вихорь шумный», мы наконец понимаем, зачем Пушкину понадобилось упоминать в начальных строках о тишине. Она противопоставлена внезапно грянувшей буре.
Казалось бы, картина трагической гибели корабля в бушующем море, описанная великим поэтом, должна производить потрясающее впечатление. Есть, где разгуляться вдохновению, блеснуть поэтическим мастерством. Однако Пушкин расщедрился всего лишь на две с половиной строчки:
Тут нет ни художественной зоркости, ни образной мощи, вообще нет никаких поэтических находок. Описывая морское плавание и кораблекрушение, стихотворец умудрился подобрать лишь тусклые и гладкие, как обмылки, слова.
В черновом автографе девятая строка выглядит иначе: «Измял, всклокочил вихорь шумный» (III/1, 593). Но единственный на все стихотворение живой и энергичный глагол, «всклокочил», поэт в окончательной редакции вычеркнул.
Корифей советской пушкинистики Д. Д. Благой усматривает здесь повод для восхищения пушкинским мастерством: «В окончательном тексте Пушкин снял второй глагол „всклокочил“, представляющий собой и в смысловом и в грамматическом отношении совершенно ненужную в данном случае тавтологию и потому не только не усиливающий, но ослабляющий выразительность первого глагола „измял“»2.
В приведенной цитате блистает целая россыпь научных перлов. Назвав тавтологию «
