Принято считать, что кончина Пушкина вызвала «общую народную печаль, общий народный траур»358, как утверждалось, например, в мемуарах М. И. Жихарева. Однако, с учетом подцензурных условий, вряд ли тут можно говорить о достоверном выражении «общих» чувств и мнений. Нам остается разве что строить догадки задним числом, выискивая цитаты в дневниках и приватной переписке, подобно тому, как палеонтолог реконструирует облик доисторического существа по обломку кости.
Поэтому, например, заслуживает особого внимания письмо, которое историк и педагог А. А. Чумиков послал А. И. Герцену в связи с выходом книги «О развитии революционных идей в России» (1869), где на протяжении нескольких страниц восхвалялись пушкинское поэтическое дарование и свободолюбие, а в довершение всего было сказано: «За исключением двора с его окружением весь Петербург оплакивал Пушкина»359.
Автор письма, питавший огромное уважение к Герцену, все же счел нужным ему решительно возразить: «Неужели это ваше мнение, или вы не нашего поколения; мы полагаем, что он очень кстати убрался ad patres[22], потому что забыл язык „пророка“. Я был в то время в университете — люди с принципами сговорились не идти на похороны»360.
Казалось бы, мнение какого-то там безвестного Чумикова, по сравнению с гением Пушкина и авторитетом Герцена, не значит ровным счетом ничего. Тем не менее, он, как всякий честный и мыслящий человек, имел все права на независимое суждение о Пушкине и мог подвергнуть его моральному суду.
Учившийся тогда в Санкт-Петербургском университете на восточном отделении философского факультета Чумиков вряд ли знал, что начатый цикл стихотворений о пророке Пушкин забросил именно после беседы с царем в 1826 г. Тем не менее, юный студент прекрасно понял суть происшедшей с поэтом метаморфозы.
Не посмевший в зрелости возвысить свой голос против гнета и лжи, не сумевший утолить онегинскую жажду смысла жизни, Пушкин лукаво свернул на окольную тропку «искусства для искусства» и отрекся от пророческой миссии. Однако все же нашлись современники, в чьих глазах ни дивное обаяние пушкинского дара, ни трагическая смерть не могли искупить постыдное малодушие поэта.
Теперь мы наконец-то можем понять настоящую причину, по которой современники отвергли творчество зрелого Пушкина. Отторжение произошло вовсе не случайно, не по ошибке или недомыслию, наоборот, оно стало следствием его натуры и закономерно увенчало его судьбу.
Россия ждала великого поэта. Ей подвернулся Пушкин — полный блеска и очарования «певец свободы». Его встретили с восторгом.
Спустя десяток лет пришла пора оплачивать авансы. Высказать великие истины по-своему, по-русски, сообразно духу народа, обратив мощь своего природного таланта на благо Отечества.
От зрелого поэта ждали великих свершений, а он упорно мастерил «
Россия разочарованно вздохнула и отвернулась от него.
«…всякое слово может быть перетолковано в худую сторону».
Отличить стихотворение гения от виршей графомана просто. Творения великого поэта вызывают благоговейный восторг. Неуклюжие поделки графомана вызывают смех.
Разумеется, незадачливый стихотворец вовсе не намеревается развеселить читателя. Убийственный комический эффект, сопутствующий графомании, возникает по весьма простой причине. Бездарный поэт сам не понимает, что у него написалось. Он не способен вчитаться в собственное стихотворение и здраво оценить побочные смыслы, неумолимо возникающие в горячечной словесной каше.
С такой ситуацией хорошо знаком всякий, кому доводилось листать рукописи плохих стихотворцев.
Но если стихотворение принадлежит перу великого поэта, мы вправе ожидать, что автор прекрасно осознавал смысл своего произведения и все заложенные в нем оттенки мысли. Именно на таком предположении, как геометрия на аксиомах, зиждется традиционное пушкиноведение. Оно исходит из того, что ни при каких обстоятельствах А. С. Пушкин не мог допустить оплошность и написать несуразицу.
Что ж, давайте разберем стихотворение «Арион», прочно зачисленное в разряд пушкинских шедевров. Перечитаем этот хрестоматийный текст, который миллионы русских школьников обречены заучивать наизусть.
