Загадка Пушкина полностью

По знаменательному совпадению, спустя десять дней, в № 45 той же самой газеты появилась другая анонимная публикация. Описание связанного с ней инцидента содержится в статье В. Э. Вацуро: «Дельвиг 9 августа 1830 г. напечатал заметку о выходках против литературной аристократии, со ссылками на историю французской революции; заметка эта, предположительно написанная Пушкиным, кончалась словами: „Avis au lecteur“. Заметка вызвала запрос Бенкендорфа с требованием сообщить, по каким основаниям она пропущена и кто ее автор. Началось цензурное дело, которое тянулось до 24 августа. Дельвиг был вызван для объяснений, но автора не назвал. Бенкендорф сделал ему грубый выговор и предупредил, что впредь за газетой будет особый надзор»⁷⁸.

Между тем довольно-таки вялое стихотворение «Арион», опубликованное анонимно, не вызвало никакого читательского резонанса, не говоря уж о политическом.

Кстати говоря, насчитывается свыше семидесяти публикаций, которые Пушкин по тем или иным причинам предпринял без подписи или под неясным псевдонимом⁷⁹. При этом, что характерно, те немногочисленные стихотворения, в которых содержится малейший призвук политической неблагонадежности, Пушкин не публиковал вовсе. Ясно ведь, почему он так и не отдал в печать одно из самых трогательных и проникновенных своих посланий, «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» Для властей не составляло труда угадать адресата этого стихотворения — томящегося в заточенье лицейского друга. И, соответственно, прийти к выводу, что поэт осмелился выразить сочувствие крупному государственному преступнику.

Вообще в своих отношениях с николаевским режимом Пушкин, как уже говорилось, проявлял неизменную осторожность, подчас граничившую с подобострастной трусостью. А миф о беспримерном мужестве свободолюбивого поэта нередко оказывал исследователям медвежью услугу, становясь отправным пунктом для совершенно абсурдных выводов. За примерами недалеко ходить. Г. С. Глебов явно принимает желаемое за действительное, когда пишет: «В самом факте опубликования „Ариона“ можно видеть стремление Пушкина дать знать о себе друзьям-декабристам. Ведь писать им нельзя. Но газета может дойти в „каторжные норы“. Друзья узнают пушкинский стих и без подписи — „ex ungue leonem“… Узнают, что поэт „гимны прежние поет“»⁸⁰.

Эти домыслы никак не согласуются с действительностью. Известно, что И. И. Пущину, к примеру, удалось прочесть «Арион» лишь спустя 25 лет после его публикации⁸¹.

Кроме того, как раз наоборот, стихотворения, адресованные непосредственно декабристам, Пушкин посылал с оказией, но даже не пытался опубликовать их в периодических изданиях или включить в собрание своих сочинений. Таких произведений насчитывается ровно два: «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» (1826) и «Во глубине сибирских руд…» (1826).

Стараниями Г. С. Глебова и в свете биографических подробностей Пушкин выглядит закусившим удила бунтарем, который готов разубедить царя и тайную полицию в собственной благонадежности, а заодно расстроить помолвку с Гончаровой, лишь бы анонимно сообщить декабристам очевидную ложь о «гимнах прежних», не подкрепленную ни единой собственной строчкой. Не в силах совладать с параноидальной революционной одержимостью, поэт проявляет махровое двуличие, которое напрочь не вяжется с дворянской честью, да и с элементарной порядочностью.

А ведь именно так воспринимается публикация «Ариона», если допустить, что автор вложил в это стихотворение политический подтекст. В таком случае Пушкин избрал верный способ доказать, что он был и остался опасным вольнодумцем, что столь удручавшие его подозрения властей справедливы, и что Николая I и Бенкендорфа ему удалось беспардонно обвести вокруг пальца.

Важно разобраться в том, какими соображениями руководствовался Пушкин, публикуя «Арион» без подписи.

Попробуем найти ответ, обратившись к сравнительно недавней статье И. В. Немировского «Декабрист или сервилист? (Биографический контекст стихотворения „Арион“)»⁸².

Статья обескураживает читателя с первой же фразы: «По своей устойчивости и распространенности миф о „Пушкине-декабристе“ сравним только с противоположным по содержанию мифом о „Пушкине-сервилисте“, или, как деликатно выразился А. Блок, „Пушкине — друге монархии“»⁸³. Надо полагать, слово «миф» здесь означает домысел, устойчивое заблуждение. Но даже в пушкинистике желательно соблюдать закон исключенного третьего, согласно которому два взаимно противоположных суждения не могут быть ложными одновременно. Если автор отвергает этот закон вслед за Г. В. Ф. Гегелем или уточняет его вместе с Н. А. Васильевым и Л. Брауэром, такую причуду нелишне оговорить в специальном пояснении.