Загадка Пушкина полностью

Добавлю, что по ходу этой робкой эпизодической «борьбы» с заблуждениями современиков Пушкин, тем не менее, на протяжении шести лет исправно публиковал под своим именем стихотворения, подчеркнуто продиктованные личными, автобиографическими мотивами. Например, «Мадона» (написано в июле 1830 г., опубликовано в 1831 г.), «Безумных лет угасшее веселье…» (написано в сентябре 1830 г., опубликовано в 1834 г.), «Ответ анониму» (написано в сентябре 1830 г., опубликовано в 1831 г.), «Прощание» (написано в октябре 1830 г., опубликовано в 1831 г.). Перечень относится непосредственно к той поре, когда опубликован «Арион».

Переходя к широкому обобщению, автор статьи утверждает: «Трудно сказать, с какого именно момента, но никак не позднее 1827 г., процесс объективизации лирики, всегда характерный для пушкинского творчества, стал доминировать»⁹⁹. Поскольку ссылки на других исследователей отсутствуют, именно И. В. Немировский выступает первооткрывателем такого мощного оксюморона, как «объективизация лирики», да еще и применительно к Пушкину, к тому же «всегда». Весьма прискорбно, что интересное наблюдение не подкреплено непосредственно ни цитатами, ни хотя бы названиями стихотворений. Поэтому нелегко понять и саму мысль ученого, и то, как с ней согласуются многие произведения зрелого Пушкина, хотя бы «Моя родословная» (1830) или «Из Пиндемонти» (1836).

И в завершение статьи, посетовав, что «читатели продолжали воспринимать пушкинские стихотворения в рамках того романтического мифа, который сам поэт фактически инспирировал в первой половине 1820-х годов», автор делает вывод: «Пушкин боролся (!) с этой инерцией восприятия, стремясь закрыть для широкого читателя доступ к биографическому контексту своих произведений (поэтому „Арион“ был опубликован анонимно)»¹⁰⁰.

Обратите внимание, тут представляется очевидным, что Пушкин в «Арионе» иносказательно воспел эпизод своей биографии. Иначе, в самом деле, преграждать доступ не к чему. Но, по мнению И. В. Немировского, впоследствии поэт опубликовал это стихотворение без подписи, дабы устранить «опасность узкобиографического, а значит и аллегорического, прочтения»¹⁰¹. Столь вычурное поведение Пушкина вызывает, говоря начистоту, серьезные сомнения в его умственной полноценности. При попытке вразумить заблудших современников он выглядит подстать Белому Рыцарю из сказки Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», планировавшему выкрасить бакенбарды в зеленый цвет и прикрыться веером, чтобы никто их не увидел.

В целом дело выглядит так. Пробуя объяснить анонимность публикации «Ариона», И. В. Немировский выдвигает сразу две параллельных версии. Тем самым он безнадежно запутывает ключевую проблему, а она состоит в том, как же воспринимал это стихотворение сам автор, в чем он полагал его смысл и цель.

Если Пушкин побаивался упреков в сервилизме, значит, он усматривал в «Арионе» сугубо автобиографичный «гимн избавления».

Если же принять туманное предположение И. В. Немировского о том, что поэт хотел «обобщить личный опыт» литераторов дельвиговского круга, выходит, он сочинил гимн верности либеральному движению.

Соответственно, либо Пушкин проявил робкую непоследовательность, либо вступил в самоотверженную борьбу с «инерцией восприятия» читателей.

Поддержка обеих гипотез на протяжении одной статьи с неизбежностью выводит сей научный труд за рамки здравого смысла.

Коль скоро зашла речь о новейших трактовках «Ариона», обязательному упоминанию подлежит статья «Зачем ты, грозный аквилон…» во внушительной (по объему) книге В. М. Есипова «Пушкин в зеркале мифов»¹⁰².

Прежде всего отмечу, что слишком уж эксцентричным выглядит у В. М. Есипова сопоставление стихотворений «Аквилон» и «Арион» на том основании, что оба они содержат «по 16 стихов четырехстопного ямба»¹⁰³. Тем более, что в «Арионе» все-таки 15 строк.

Не менее загадочна концовка статьи, где автор подводит итог своего исследования: «подлинное содержание двух этих стихотворений сложнее и глубже попыток их интерпретации». Заодно продекларирована убежденность в том, что «эти пушкинские создания не могут быть постигнуты в полной мере»¹⁰⁴.

Непонятно, зачем автору понадобилось в заключение изрекать дежурный трюизм панегирического пушкиноведения, давно растиражированный восторженными пошляками. Разве что ему захотелось проиллюстрировать самую обоюдоострую грань «зеркала мифов» о Пушкине, когда, смиренно восторгаясь непостижимостью пушкинских творений, тем самым пушкинист признает собственный труд безнадежным и бессмысленным занятием.

Вообще по ходу своих рассуждений В. М. Есипов обычно соблюдает некий церемониал, согласно которому исследуемая проблема сначала объявляется пустяковой или некорректно поставленной, затем автор обсуждает ее и предлагает свое, нетрадиционное решение, а под конец высказывает опасение, что данный вопрос является вообще неразрешимым. Порядок этапов церемонии, впрочем, произволен, и автор может пройти их в любой последовательности.