От этого беспокойства она очнулась. В первый момент Варя подумала, что равнина закончилась и она наконец-то прибыла туда, куда направлялась. И даже немного огорчилась оттого, что место, куда она должна была прийти, темное, солнце-точка его не освещало. И вновь испытала беспокойство, как Илья найдет ее тут, в темноте. Ей вспомнилось, что когда-то он боялся темноты и, засыпая, просил ее посидеть с ним рядом, подержать за руку и погладить по щеке...
И только после этого Варя вдруг поняла, что равнина ей привиделась, а находится она в больнице, потому что в лаборатории произошел взрыв.
День вообще не задался с самого утра: она где-то потеряла пропуск, чего с ней никогда не случалось. А потом взорвалась эта несчастная колба, и осколки стекла повредили ей глаза и лицо.
Илья... Он, наверное, смертельно напуган. У нее что-то с разумом приключилось в тот момент, когда ее спросили, кому позвонить первым делом, и она ответила: «Илье». Несусветная глупость! Надо было звонить маме, чтобы она уже сама позвонила Илюшке, или приехала, все объяснила – ровным и спокойным голосом. Мама всегда умела все хорошо объяснять, успокаивать. Это она, Варвара, рубила сплеча.
Илья, конечно, считает себя взрослым и самостоятельным и наверняка обиделся бы на нее, если бы позвонили первым не ему. Но он все же мальчишка, семилетний ребенок, который еще недавно боялся темноты. Сейчас он смертельно напуган. Ведь Варя для него – все, тот человек, за которого он «ответственен». Ее мальчик, смешно хмуря брови, что должно было выражать высшую степень серьезности, всегда говорил, что он – в ответственности за Варю, как единственный мужчина в доме. Он даже научился готовить яичницу из трех яиц, так, чтобы желтки оставались жидкими, не разливались, образуя аккуратные «солнышки». К яичнице полагался черный хлеб и разрезанный на дольки помидор. Так любила Варя, и по возвращении домой ее всегда ожидал такой нехитрый, но вкусный ужин, приготовленный ее заботливым семилетним мужчиной.
Естественно, когда ее спросили, кому позвонить, она, не задумываясь, брякнула: «Илье!» И сейчас кусала губы, думая о том, как напуган ее мальчик.
Думая о
Бог мой, только Ты знаешь, сколько усилий стоило выдержать ровный, равнодушный тон, когда в лаборатории ее пригласили к телефону и в трубке она услышала голос, который так часто снился ей ночами. Сердце билось где-то у горла, и Варе с великим усилием удавалось сдерживать свой голос, чтобы он не прерывался, не дрожал. И как волновалась она с утра в тот день, когда к ней на работу должен был приехать Илья-взрослый! Руки тряслись, будто у алкоголика, она что-то без конца просыпала, проливала, разбила колбу и две пробирки, а под конец запорола опыт. К вечеру Варя злилась уже не только на себя, но и на Илью – виновника своих волнений. И от души пожелала, чтобы оказалось, что за эти годы он изменился до неузнаваемости. Чтобы у него были залысины или проплешины, чтобы он неприлично растолстел и отрастил «пивное» брюшко, чтобы его лицо обрюзгло, чтобы он явился сюда небритым (впрочем, трехдневная щетина когда-то Илье очень шла! Варя вспомнила об этом и «отменила» желание насчет небритости), чтобы одет он был в какую-нибудь замызганную робу, в идеале – в треники с вытянутыми коленками и бесформенный свитер с вылезшими петлями. Чтобы... А при встрече оказалось, что он такой же привлекательный, как и раньше, даже более, потому что время пошло Илье на пользу. Усмешка и незабываемый прищур карих глаз, растрепанные волосы... Варя даже уловила запах ветра, исходящий от него. Запах ветра, свободы, романтики, приключений, жарких ночей. Парень-ветер, парень-ураган, парень-смерч, парень – морской бриз, в зависимости от ситуации.
