Я её сразу узнал. Это же улица Заньковецкой! Даже дома здесь всё те же самые, что были и тогда. Разве что кроме одного, в глубине, напротив улочки, которая ведет к театру Соловцова (то есть имени Ивана Франко).
Именно на этот дом и показывал Стороженко Чаку, когда они прошли его.
— Вот тут я тоже немного работал. В эстрадном театре «Аполло». В труппе Марморини. «Живые скульптуры». Зевсом был, Громовержцем, — горько усмехнулся он. — А потом хозяин выгнал меня. За то, что я заступился за бедную девочку из кордебалета, которую он преследовал. «И полетел божественный Зевс в грязную лужу с голубых небес…».
Они вышли на Лютеранскую (теперь это улица Энгельса) и, перейдя её, приблизились к шестому дому. Это известный теперь в Киеве дом. Тут жил в 1914 году великий пролетарский писатель Максим Горький, теперь на нем мемориальная доска.
А тогда в разукрашенной витрине первого этажа привлекал внимание красочный рекламный щит:
«Пиротехническая лаборатория Ф.И.Смирнова
Лучшие в России фейерверки
Первое в России производство изящных изделий для катильона.
Ордена, шапочки, веера, бумажные цветы, конфетти, серпантин, гирлянды для украшений залов и т. д. и т. п.
Модели всех новинок, что появляются за границей немедленно получаются мной, поэтому мое производство никогда не отстает от заграничных фабрик.
Цены вне конкуренции, поскольку всё делается на месте».
Пока я читал эту рекламу, Стороженко и Чак уже открыли двери и зашли в лабораторию. Я едва успел залететь, пока двери не закрылись совсем.
Пиротехническая лаборатория Ф.И. Смирнова имела фантастический праздничный вид. С потолка свисали разноцветные гирлянды, все стены были завешаны разнообразнейшими бумажными цветами — и очень похожими на живые, какими-то сказочными, каких, наверно, и в природе нет.
За огромным столом, на котором высились кучи цветной бумаги, мотки проволоки и бесчисленное количество причиндалов, сидел очень красивый седой человек с неожиданно черными бровями и черными, по-молодецки закрученными вверх усиками, в белой накрахмаленной рубашке, с галстуком-бабочкой. Он совсем не был похож на мастера.
Увидев Стороженко, Смирнов вскочил, радостно улыбаясь.
— О! Какого я вижу! Салют в честь дорогого гостя! — Он схватил со стола большую картонную «конфету», за что-то дернул, и «конфета» оглушительно взорвалась, выбрасывая в воздух тучу конфетти, которое цветным снегом посыпалось на голову Стороженко и Чака.
Потом Смирнов быстро подошел к Стороженко и порывисто обнял его:
— Здравствуй, дорогой Пьер!
— Здравствуй, Федор Иванович, здравствуй!
— Где же ты пропадал? Куда исчез? Почему не появлялся:?.. Ну, как дела? Как… — Смирнов быстрым взглядом окинул плохонький латанный костюм Стороженко и сразу нахмурился. — Эх! Ну что же ты… Ну разве так можно? Ну…
— Всё в порядке, Федор, — сильно покраснел клоун-неудачник. — Не волнуйся. Всё хорошо…
— О, проклятый мир, что заставляет бедствовать таких людей! О, мерзкое общество продажных душ! — страстно, с возмущением воскликнул Смирнов и сразу замер, глянув на Чака. Наверно, впервые понял, что они не одни.
— Не волнуйся, Федор, это свой… — успокоил его Стороженко. — Наш брат, угнетенный. Вчера пришлось спасать его от полицейского сыночка Слимакова.
— А-а! — приветливо улыбнулся Чаку Смирнов и протянул ему руку. — Рад познакомиться.
Чак неловко улыбался, пожимая руки этого необычного человека.
— Я к тебе, Федор Иванович, с небольшим делом. — явно перебарывая себя, начал Стороженко (наверно он был гордым и не любил ничего просить у друзей). Стесняясь Чака, он обнял Смирнова за плечи и тихо, почти шепотом начал ему что-то объяснять.
— О чем разговор! Нет вопросов! — воскликнул Смирнов и заметался по лаборатории выискивая какие-то коробочки, трубочки, упаковки.
— Вот возьми! Вот… Вот… — приказывал он, раз за разом протягивая Стороженко какую-нибудь вещь. — С. тим осторожно, взрывается при легком нажатии в этом месте.
— Спасибо… Спасибо… Спасибо… — кивал головою Стороженко. — Я, Федор, отплачу тебя когда-нибудь, поверь мне…
— Сочтемся! Это я в неоплатном долгу перед тобой. За радость, котору ты мне дарил своим талантом. Что может быть радостнее настоящего искреннего радостного смеха? Самая человеческая радость из всех радостей людских. «Человеку покорившему все и всех, бог только ему одному позволил смех» — сказал Ронсар. Так что не обижай меня, друг…
Когда они вышли на улицу, Стороженко сказал Чаку:
