— Будьте сегодня в цирке, Пьер, — сказала Тереза. — Тогда мне не будет страшно. Спрячьтесь где-нибудь до представления… А теперь идите! Сейчас сюда придет Анем. Идите, умоляю вас! Я не хочу, чтобы он вас выгнал. Мне нужно, чтобы вы сегодня были в цирке. Слышите? Необходимо! Идите!
— Хорошо, Тереза, хорошо! Я уже иду. Храни вас боже! — он перекрести её, потом поцеловал руку и, только теперь, видно, вспомнил о Чаке, обнял его за плечи и повел из комнатки.
Едва мы успели выйти, как в конце коридора послышался резкий, гавкающий голос:
— Чтобы через пять минут было! Ясно? Не будет — выгоню!
— Анем! — Стороженко схватил Чака и, прижав его к себе, спрятался за выступ стены.
Хорошо, что мне не нужно было прятаться потому что спрятаться уже было негде.
По коридору, переваливаясь по-утиному, быстро шел маленький толстый мужчина с круглым, побитым оспой лицом.
Без стука, хозяйским движением рванул он двери комнаты мадемуазель Терезы и, хлопнув ими исчез внутри.
— Ничего не поделаешь, — вздохнул Стороженко, — придется потерпеть… Дело слишком серьезное. А ты, мальчик, может, пойдешь домой? — нежно погладил он Чака по голове.
— А… можно мне остаться? — умоляюще поднял на него глаза Чак.
— Смотри… Если можешь — оставайся. Тогда идём, и он повел Чака какими-то закутками, пока они не очутились в кладовке с зарешеченным оконцем, где в беспорядке валялись разные поломанные цирковые причиндалы.
— Придется вот тут побыть. Сюда уже никто не заглянет. Устраивайся на этой тринке удобнее. Ждать придётся долго.
Они сели на сломанную тринку, как её назвал Стороженко (Это такая подставка для икарийцев, то есть циркачей, которые лежа на спине, ногами подкидывают и ловят своих партнеров).
— Скажите, — тихо спросил Чак, почему мадемуазель Тереза должна так рисковать? А?
— ЭХ, — вздохнул Стороженко. Почему-почему? Есть тут у нас один «покровитель», который цирком интересуется. Павлин Иудович Голозубенецкий. Биржевой деятель. Спекулянт. Страшный человек. Не цирк ему нужен, не искусство цирковое, а «сильные» ощущения. Чтобы была смертельная опасность. Смертельные номера заказывает. За это платит деньги. За то, что жертвует на цирк, ему подавай жертвы… Он из тех людей, которые испытывают наслаждение, смотря на чужие муки и страдания, из тех, кто раскрыв рот, стоят у самой виселицы во время казни… Два у нас Иудовича. Один — начальник Киевского военного округа генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов, другой — вот этот — генерал от спекуляции Павлин Иудович Голозубенецкий. И этот, второй, страшнее первого…
Стороженко еще что-то говорил Чаку, что рассказывал… Они довольно долго сидели в кладовке. Но я то ли не очень внимательно слушал, то ли эти разговоры казались не такими уж и важными в сравнении с тем, что должно было произойти и поэтому я их не запомнил. Я торопил время, и оно прошло для меня быстро.
И вот уже поднялся Стороженко:
— Идем. Скоро начало. На галерку идем, там на нас никто не обратит внимание.
И снова он повел Чака какими-то закутками, по каким-то лестницами то вверх, то вниз и наконец вывел на лестницу, что вела на галерку.
Цирк сиял огнями.
На галерке толпились люди простые, рабочие в косоворотках, ситцевых рубашках, девушки-работницы в цветастых платочках, нижние чины, то есть солдаты.
А внизу «чистая публика» поблескивала бриллиантами на дорогой одежде, золотыми пуговицами на вицмундирах, эполетами и орденами.
— Смотри, вон он, в губернаторской ложе, — сдавленным голосом сказал Стороженко.
— Кто? — не сразу понял Чак.
— Павлин Голозубенецкий…
Прямо напротив форганга, то есть выхода артистов на арену, было две ложи. Справа, как пояснил потом мне Чак, генерал-губернаторская, слева-губернаторская.
Генерал-губернаторская была пуста, а в губернаторской, положив на обитый красным бархатом край ложи паучьи, с тонкими пальцами руки, сидел костлявый, сутулый, с обтянутым, как у мертвеца, черепом верзила.
Маленькие, глубоко и близко посаженные оловянно-белые глаза, в которых совсем не было видно зрачков.
Верхняя губа короткая и не прикрывала передних зубов, что делало его похожим на суслика.
Противный, страшный тип.
Я специально подошел поближе, чтобы хорошо рассмотреть его.
И вернулся назад на галёрку.
Заиграл оркестр. Из-за форганга выбежали двенадцать униформистов в красных костюмах с позументами и выстроились в две шеренги по обеим сторонам прохода.
Вышел шпрехшталмейстер в черном фраке с белой манишкой и объявил звучным голосом начало циркового представления.
Снова заиграл оркестр. И началось.
Я не буду пересказывать всё представление. Это долго. Представление было не из двух, как теперь, а из трех отделений, с двумя антрактами.
