Они зашли в служебный вход, снова поднялись по лестнице, прошли по коридору со множеством дверей и около одной двери остановились.
Стороженко заметно волновался, даже в полутьме было видно, как он побледнел.
Из дверей напротив вышло несколько человек в сверкающих, с блестками костюмах. Самый высокий, пышноволосый, улыбнулся Стороженко.
— А-а, это ты? Снова? Салют! Гляди не нарвись на Анема Он тут где-то ходит.
— Граци! Смотрю! — кивнул Стороженко и, когда они отошли, шепнул Чаку: — Воздушные акробаты «Летающие люди Альберто».
Потом нервными движениями развязал, раскрыл круглую картонную коробку, вынул из неё знакомую уже мне кастрюлю, наклонившись, что-то с ней сделал и передал Чаку.
— Возьми. И подашь мне потом, когда я скажу. Будешь у меня сегодня ассистентом. Хорошо?
Он как-то незаметно начал уже называть Чака на «ты», проявляя этим, наверно, свою приязнь и доверие.
А потом волнуясь, Стороженко наконец перевел дух и легонько постучал в дверь.
— Заходите! — послышался изнутри тихий женский голос. Стороженко раскрыл двери, всунул туда голову и тонким шутливым голосом произнес:
— Ку-ку!
— А-а, Пьер… Заходите!
— Я не один. Со мной ассистент. Позвольте показать вам репризу.
— Пожалуйста! Прошу!
Я заглянул в двери.
В маленькой комнате у туалетного столика с круглым зеркалом сидела стройная молодая женщина в цветастом шелковом халате, красивая, с тонкими чертами лицо, с большими черными глазами, глубоким, как бездна.
Стороженко, а за ним и Чак зашли в комнату.
— Алее! — обернулся к Чаку Стороженко, артистичным жестом откидывая назад руку. Чак подал ему кастрюлю.
— Уважаемая публика! Сегодня на базаре я купил кастрюлю. Обычную пустую кастрюлю. Смотрите!
Он поднял вверх кастрюлю, перевернул её, показывая, что она пустая. Потом закрыл её крышкою.
— Пришел домой… открываю… Ап!
Он резким движением снял крышку — в кастрюле лежало три свежие красные розы.
Стороженко опустился на одно колено и подал розы мадемуазель Терезе.
«Ага! Ясно! — подумал я. — Ясно, почему он запыхался. Бегал покупать цветы. Не хотел, чтобы Чак это видел».
Я заметил, что рядом с цирком, за гостиницей «Континенталь», а треьем доме был магазин цветов «Флора», а напротив, в четвертом, рядом с залом «Скетинг-ринг» магазин цветов «Парма». В один из них Стороженко, наверно, и забежал.
Мадемуазель Тереза взяла цветы и молча поблагодарила грациозным движением головы.
Стороженко поднялся.
— Но это еще, уважаемая публика, не все! Захотел я сварить борщ. Открываю кастрюлю…
Стороженко резким движением снял крышку, прозвучал хлопок, фейерверком посыпались искры бенгальского огня, бабахнуло еще раз, и из кастрюли полетело вверх разноцветное конфетти.
Клоун, будто испугавшись, шлепнулся на пол.
Тереза засмеялась.
— Ну как? — поднимаясь, с надеждой спросил Стороженко.
— Хорошо, Пьер, хорошо. Прекрасная реприза. Я думаю, теперь вас возьмут.
Тереза смеялась, но глаза у неё были печальны. Стороженко заметил это.
— Что с вами Тереза?
— Ничего, — спокойно ответила она.
— Что с вами, скажите? — Стороженко подошел к ней почти вплотную и положил её руки себе на плечи. — Вы же знаете, меня нельзя обмануть…
Она смотрела на него своими большими бездонными глазами и молчала. — Что случилось?
И тут она опустила голову и прижалась щекой к его груди.
— Я… я боюсь, Пьер…
— Что? Чего?
— Сегодня я впервые на трапеции над ареной с дикими зверями. Без сетки.
— Ну?! Зачем?! Для чего?!
— Анем сказал… Павлин требует…
— Не слушайте! Не нужно! Откажитесь! Прошу вас.
— Не могу. Вы же знаете. Не могу… Вообще-то я же ничего не боюсь, вы же знаете… Я не боюсь высоты, я не боюсь хищников… Я ничего не боюсь, Пьер…Но… Но одному вам признаюсь: я с детства боюсь собак. После того как меня маленькой покусала овчарка. Я им не верю. А у Эстмана кроме львов, тигров, медведей, еще и доги. Нужно же..
— Я пойду к Анему. Я поговорю с ним. Я…
— Это безумство. Он никогда не возьмет вас после этого.
— Пускай. Я всё равно пойду. Я не допущу.
— Я запрещаю вам, — В глазах её была неумолимость. — Я пересилю себя. Вы же знаете, Пьер, если я не выступлю сегодня, я утрачу кураж Вы же знаете, что это для нас значит.
— Знаю… — вздохнул он сдаваясь. Они говорили, совсем забыл о Чаке, будто и его не было в комнате. Чак стоял возле дверей не решаясь ни сесть, ни выйти из комнаты… «Для чего этот клоун брал его с собой? — подумал я. — Он спокойно мог обойтись в своей репризе и без ассистента. Чтобы пронес мимо швейцара коробку с кастрюлей? Или, может, потому что не решался сам зайти к Терезе? Нужно было, чтобы кто-нибудь был рядом, неважно кто…»
И я вспомнил сразу Гафийку Остапчук из седьмого класса, вспомнил, как я хотел когда-то пойти к ней, но не отважился сам и подбил своих дружков, Васю и Андрейку, и как не знал куда глаза девать от сладкого стыдливого чувства в сердце, молча глядя как выкаблучиваются перед Гафийкой мальчишки, а она смеется-заливается и поглядывает на меня веселым глазом… И взрослые, выходит, как дети.
