— Здравствуй, Стёпа! Садись, друг мой дорогой! — Он нежно обнимает меня за плечи. — Сама судьба, видно, послала меня тебя, чтобы перед последней своей репризой я снял с души камень, что висит на ней столько лет. И как это я угадал тогда в цирке, что ты именно тот, кто сможет мне помочь! Ну, хорошо. — Улыбка на его лице погасла, он вздохнул. — Для тебя, Стёпа, война — Великая Отечественная — такая же давняя история, как и Октябрьская революция, как и дореволюционное время, где мы с тобой уже побывали. Да и то сказать — сорок с лишним лет с её начала… А для меня — будто вчера была та ночь двадцать второго июня, когда я проснулся на рассвете от взрывов, не понимая, что это такое (гитлеровцы же начали с того, что сбросили бомбы на наш Киев). И в солнечное воскресное утро еще ничего не понимал. В этот день должно было состояться открытие Центрального киевского стадиона. Я был завзятым болельщиком и собирался пойти на встречу киевских динамовцев с армейцами. Но… Я пошел не на матч, а на фронт. Я тебе говорил, что в гражданскую воевал у Щорса. Был командиром взвода пулеметчиков кавалерийского полка. И вот эта специальность через двадцать лет мне пригодилась. Принимал участие в обороне Киева. Раненный, попал в плен. Был в страшном Дарницком концентрационном лагере военнопленных. Сбежал. Мать моя еще была жива тогда. Дома переоделся и скрыл от оккупационных властей, что командиром воевал против фашистов. Для них я был артистом цирка, который сгорел в первые дни оккупации. Устроился работать грузчиком на вокзале. Потом связался с подпольным железнодорожным райкомом, которым руководил Александр Сергеевич Пироговский… Он погиб за месяц за освобождения Киева. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Наш железнодорожный райком был основной базой для подпольного горкома партии при создании партийного подполья в Киеве. Особенно в самый тяжелый, начальный период фашисткой оккупации. Мы выпускали антифашистские листовки, сводки Совинформбюро, устраивали диверсии: портили паровозы, выводили из строя пути, один раз пустили паровоз на разведенный поворотный круг, чем прервали на несколько месяцев работу депо Киев-Московский. Потом пустили под откос воинский эшелон с гитлеровцами на перегоне Дарница-Бровары. Про это можно долго рассказывать. Страшное, бурное и трагическое было это время — целая отдельная жизнь. Для скольких друзей и товарищей моих она тогда оборвалась! — Чак на минуту замолк, печаль появилась в его глазах.
— Скажите, — отважился спросить я тихо, а что стало с тем мастером… Иосифом?
— Погиб… В Бабьем Яру… — Чак вздохнул. — Не смог уехать из Киева. Тетка его («невеста Мохомовеса», помнишь?) была очень стара, за девяносто, из дома уже не выходила. Расстреляли немцы… Почти сто тысяч… Тот страшный день двадцать девятого сентября… Нескончаемым потоком тянулись люди по улицам Киева: по Жадановской, мимо базара, по Дмитровской, по Лукьяновке, туда, на Сирец — молодые, старые, дети… Немощных везли на тачках. Молодые шли и смеялись, не зная, что их ждет… А потом зазвучали пулеметные очереди в Бабьем яру… Сколько людей погибло! И мирных жителей, и военнопленных. Не обошла беда и наше подполье. Особенно во время массовых арестов летом сорок второго, когда в подполье проникли провокаторы. Тогда были арестованы секретари Шевченковского, Октябрьского, Московского райкомов партии, много членов горкома.
Нашему Железнодорожному райкому благодаря умелой конспирации удалось сберечь своих людей. Но был отдан суровый наказ: предельная осторожность, ни одного рискованного шага, «рискуешь собой, рискуешь товарищами, даже не сказав ни слова, своим провалом ставишь под удар тех, с кем контактировал…»
И вот в один осенний день сорок второго я должен был встретиться на Евбазе со связной, чтобы передать ей пакет с листовками. Листовки лежали в середине аккуратной вязанки дров, обвязанной веревкой. Я специально делал такие вязанки «с секретом»: в поленьях выпиливал тайник для листовок. В крайнем случае всегда можно кинуть поленце в огонь. И передачи связной на базаре вязанки не вызывало никакого подозрения — я продаю, она покупает. Дрова тогда в Киеве продавались на базарах маленькими вязанками! И еду готовили, и отапливали только дровами. В тех домах, где не было плит, ставили «буржуйки» или маленькие плитки. Идешь, бывало, по Киеву и видишь: стоит большой многоэтажный дом, и из многих окон, наполовину фанерою вместо выбитых окон «застекленных», высовывается из квартиры труба, из которой клубиться дым.
