— Стё-по-очка! Что с тобой, сынок? Ты, случайно, не заболел? — Она прикоснулась губами к моему лбу. — Нет, температуры, кажется, нету. Может, съел что-нибудь не то?
— Съел, мама, всё что нужно. И чувствую себя нормально. Не болен я. Просто… Просто в школе задали много. Утомился немного.
— Ой, горюшко! Мне и соседка говорила. Всё жалуется. Так уж школьные программы перегружены, просто ужас. что они себе думают! Бедные дети! Даже Алла Пугачёва об этом поёт… «То ли еще будет, ой-ой-ой!…» Ну, отдыхай, сынок, отдыхай. Телевизор себе включи, сейчас передача будет «Вокруг смеха». Ты же любишь.
— Не хочу я сегодня «Вокруг смеха». Я лучше спать раньше лягу.
— Ну ложись, ложись, сынок, конечно же. Я сейчас постелю.
Я и вправду чувствовал усталость. Как утомляют, оказываются эти путешествия в прошлое. И это меня, молодого. Мальчишку, можно сказать. А каково же старому восьмидесятилетнему Чаку?! Каким изможденным он был. И зачем он намекнул — «если увидимся»?…
«Неужели я его не увижу больше? Неужели?» — думал я, засыпая.
И сразу же увидел.
Во сне.
Снился мне снова цирк. «Гиппо-палас» Крутикова. И Тереза на трапеции под куполом. И Голозубенецкий в губернаторской ложе. И Стороженко с Чаком на галерке. И рядом с ним тот взлохмаченный дедушка с большой седой бородой.
И вдруг на трапеции уже не Тереза, а Голозубенецкий. А Тереза и все мы: и Стороженко, и Чак, и лохматый дедушка, и я — сидим в губернаторской ложе.
А цирк возбужденно гудит. Слышны голоса: «Щорс! Николай Щорс! Щорс!». И вдруг я вижу: в генерал-губернаторской ложе, что через проход от нашей, появляется легендарный полководец Николай Щорс, такой, как в кино, как на памятнике на бульваре Шевченко, в кожанке, с биноклем на груди, с поднятой рукой… А зал бурлит, шумит. А Голозубенецкий на трапеции под куполом по-поросячьи верещит от страха. И вдруг срывается и летит. Летит, летит, летит… И никак не может долететь до арены. И Верещит, как недорезанный. Вдруг становится маленьким, как букашка. И не арена уже перед ним, а пропасть. Летит в эту пропасть букашка Голозубенецкий и исчезает.
А Тереза смеется, и глаза её, черные, большие и бездонные, как та пропасть, сияют и смотрят с нежностью на Стороженко и почему-то… на меня. Так мне кажется. и Мне невыразимо сладко от этого.
С этим чувством я проснулся.
В школе, как я говорил, я сижу за одной партой с молчаливой девчонкой в очках Тусей Мороз.
Я почти никогда не разговариваю с ней и почти никогда на неё не смотрю. Приду, поздороваюсь для приличия, и сижу себе, будто её и нет рядом.
А сегодня пришел, поздоровался, глянул на неё — и сразу как иголкой меня в грудь кольнуло… Из-за очков на меня взглянули глаза Терезы. Большие, черные и бездонные…
Аж мороз по коже пробежал.
Тьфу! Совсем уже дошел я. Уже и мерещиться начало. Снова взглянул. Ну, может, не совсем, но похожа. Глаза большие и такие же черные.
Ты смотри! Сколько сидит рядом со мной, а я и не видел, что у неё такие глаза.
Я начал оглядываться на других девчонок. Может и у них такие же? Нет! У других не такие. И у Тани Вербы, и у Ляли Ивановой, и у Нины Макаренко (Макаронины), и у Тоси Рябошапки — глаза как глаза, у кого серые, у кого карие, у кого даже голубые. Но обычные. А у Туси…
Вдруг в моем воображении всплыла Гафийка Остапчук. И я с огорчением понял, что не помню, какие у Гафийки глаза. Серые? Карие? Голубые? Убейте, не помню. Будто никогда и не видел.
А вот у Туси…
Впервые мне захотелось поговорить с ней.
Перебарывая неловкость, я наклонился к Туси и прошептал:
— Слушай, а ты… ты собак боишься?
— А? — вздрогнула она, поворачивая ко мне голову. — А… а ты откуда знаешь?
— Я… не знаю, — смутился я. — Просто так спросил. Просто.
— Меня когда-то покусали, я и боюсь. А ты?
— А высоты не боишься?
— Боюсь… — вздохнула она. То есть я не знаю, но думаю, что боюсь. А почему ты спрашиваешь?
— Интересно. Скажи, а ты бы могла быть циркачкой?
— А чего же? Это, наверно, интересно. Я цирк люблю. Я,когда была маленькой…
Что произошло, когда она была маленькой, я так и не узнал, потому что неожиданно прозвучал голос учительницы географии Ольги Степановны:
— Мороз! Прекрати разговоры на уроке!
И Туся испуганно замолчала.
Как только прозвенел звонок и Ольга Степановна вышла из класса, как Лёня Монькин (он сидит за нами) вскочил на парту и закричал, притворно хохоча:
— Ха-ха-ха! Новость! Новость! Слушайте все! Муха влюбился в Туську Мороз. ОЙ, умру! Вы бы видели, как он на неё смотрит. Я гляжу — а он смотрит!.. Что-то ей лепечет и смотрит… как в кино… Ой, держите! Ха-ха-ха.
Меня аж в жар бросило.
— Покраснел! Значит, правда. Хи-хи-хи! — захохотал Валера Галушкинский.
— Дурак! — сказал Туся и стукнула Валеру по голове книжкой. Монькина стукнуть она не могла — он стоял на парте, не достанешь.
— Хи-хи-хи-хи-хи-хи! — дружно захихикали Спасокукоцкий и Кукуевицкий.
Девочки улыбались сдержано, зато лукаво. Девочки всегда с интересом относятся к таким вопросам.
