И разделился народ на две группы: одна пошла к порубу-темнице, другая – к княжескому дворцу.
Поскольку скоморохи, среди них и Терёшка Губа, направились к княжескому дворцу, мы полетели за ними.
Толпа во дворе клокочет, бурлит. Бросилась наконец к двери.
Поддалась дверь под безудержным натиском людей – соскочила с петель, упала.
Ворвались восставшие в княжеский дворец. А в нем пусто, хоть собак гоняй, – никого. Все разбежались: и князь, и дружинники, и охрана.
Рассыпались люди по терему, по просторным княжеским палатам, ищут князя и прислужников его, да напрасно.
А Терёшка Губа (он ещё на Подоле, когда вече началось, «бесовскую харю» снял и стал так похож на Смеяна и Хихиню, что сомнения не было – предок) посреди главной, золотой, княжеской палаты стал и громко произнёс:
– Людие! Да это же впервые в Киеве такое! Простые смертные князя прогнаша! Ха-ха-ха! Лепота! Радость какая! Ха-ха-ха!..
И ну вприсядку танцевать, через голову переворачиваться, чуть ли не к потолку подпрыгивать. А за ним другие скоморохи и люд простой.
Вижу: один бородач, немолодой уже, с седыми волосами, перевязанными вокруг лба бечёвкой, стоит у стены, хмуро на эти танцы поглядывает. Терёшка Губа тоже увидел его.
– Аты, Микула Гончар, почто невесёлый?
– Сына моего на Альте убили.
– Правда, горе великое, – качнул головой Терёшка. – Но его уже не воскресишь. Горе твоё особное, а радость сейчас у нас на всех одна, общая. Не можешь ты не разделить её. Преодолей себя, улыбнись, чтобы людей в этот день не огорчать.
– И рад бы, да горе уста замкнуло.
Посмотрел на него пристально Терёшка Губа и как махнёт рукой:
– Эх!.. Не стоит, может, своего скоморошьего покона (то есть обычая) нарушать, да день же сегодня такой…
Полез он за пазуху, достал кожаную котомку, развязал, подал Микуле.
– Что это? – поднял на него глаза Микула Гончар.
– Не бойся. Не яд. Веселящее зелье это, смех-трава. Пожуй только, и увидишь. Одну травинку бери, больше не надо.
Взял Микула из котомки сухую травинку, поднёс ко рту, пожевал. И на глазах вдруг изменился – как будто засветился весь изнутри.
Откинул назад голову и захохотал – весело, раскатисто, в полную грудь:
– Ха-ха-ха-ха-ха!
И уже другие руки тянут:
– А ну дай!
– Дай попробовать!
– И мне, Терёшка!
– И мне!
– Мне тоже!
Растерялся Терёшка. Но разве хватит сил отказать людям, когда так просят? Ещё и в такой день! А через минуту уже хохотала, заливалась вся толпа вокруг Терёшки.
Первые минуты ещё было ничего. Ну, смеются люди – и хорошо. Князя прогнали. Весело.
Я и сам невольно улыбался. Когда видишь, как люди смеются, всегда почему-то самому улыбаться хочется, даже если не знаешь, из-за чего они смеются.
И вдруг кто-то воскликнул:
– Веселье Руси есть питие! А давайте же сюда хмель-зелье, мёд наливайте!
И откуда-то появились бочки с мёдом хмельным. И заплескалось в чашах вокруг. И тут уже что-то страшное началось.
Когда люди смеются над чем-то – это нормально. Но когда смеются без всякой видимой причины, только от хмеля дурного – это ужасно.
Вон смеётся худой, измождённый, наверное, чем-то больной мужчина. Почему?
А вон старый немощный дед смеётся. До смеха ли ему сейчас? Или тому мальчику горбатенькому, который смеётся, прямо захлёбывается, и слёзы текут по его чумазым щекам.
А Микула Гончар… У него же сына убили. Только что говорил он. А сам прямо покатывается от смеха… Это было страшно!
Я посмотрел на Чака. Лицо у него было страдальческое. Взглянул на Елисея Петровича – тот отвернулся.
И в это время в княжеский дворец вбежал растерянный парень в латаной рубахе.
– Ой! Там Всеслава Полоцкого из поруба освободили, хотят его киевским князем провозгласить. А зачем он нам?
Парень ещё что-то кричал, но его никто не слушал. Все, хохоча, бросились к княжескому двору, где какие-то мужи выкрикивали:
– Князю Всеславу слава! Слава! Слава!
– Иди княжить и править нами!
– Киевский стол свободен! Ждёт тебя!
– Иди, Всеслав, княжить!
– Слава Всеславу! Слава!
И начали распевать, хохоча и пританцовывая:
И только отдельные люди – тот парень в латаной рубахе и ещё кое-кто – выкрикивали:
– Людие! Опомнитесь! Зачем нам этот Всеслав?! Разве затем Изяслава прогнали, чтобы на шею себе Всеслава посадить?! Опомнитесь! Людие!
Но на них никто не обращал внимания.
В этой толпе я увидел вдруг скомороха Терёшку Губу. Он стоял и оглядывался по сторонам. Его всегда улыбающееся лицо было каким-то странным и неестественным – он смотрел кругом растерянно и виновато.
Какие-то находчивые люди быстренько растаскивали добро из дворца: меха, сундуки, золотую и серебряную утварь, драгоценности…
Вон кто-то тащит пробошки – мягкую обувь из целого куска кожи, вышитую, разноцветную. Охапку этих пробошек несёт перед собой. Он роняет их на землю, но даже не замечает. Света белого за этой охапкой не видит.
Другой согнулся в три погибели, огромное седло на себе тащит. Наверное, у него и коня-то нет – а седло ухватил.
А дальше двое раздирают на куски, вырывая друг у друга, шитую золотом женскую одежду.
