Ехидный дребезжащий голос прервал начальника полиции:
— Что вы хотите, едва мы начали воевать с Англией, как на нашу голову свалился союз с Австрией. К войне на море прибавилась война на суше. А гоняться сразу за двумя зайцами… Война, знаете ли, требует денег, много денег. И полководцев. Прежде всего полководцев. А откуда им взяться, если в армии царит хаос? Законов у нас много, да толку от них… Нижние офицерские чины незаслуженно унижены, младшие офицеры разочарованы, а непомерные амбиции придворных шаркунов порождают только склоки…
— Но ведь прежде чем начинать кампанию, кто-то же о чем-то думал?
— И думал, и взвешивал. Но сладкоголосая сирена оказалась сильнее. Сами понимаете, куда нам угнаться за этой птицей… а господин Кауниц[24], посол его императорского величества и придворный любимчик Версаля, с удовольствием забавлял публику своими лакеями в обсыпанных мукой париках…
Над кипой досье показалась рука. Вцепившись в макушку парика, она подергала его, проверяя, прочно ли сей парик сидит на голове.
— …Он полюбезничал с красоткой[25], поманил ее императорской благодарностью. Она тут же открыла в себе дипломатический талант и решила сыграть новую для себя роль. Спектаклей в малых апартаментах ей уже недостаточно. Как только королевские фаворитки начинают стареть, они сразу принимаются выставлять напоказ свое благочестие и немедленно лезут в политику! Если непредвзято оценить положение дел во Франции, я бы сказал, что королевство держится только чудом. Его дряхлый, пришедший в негодность механизм развалится при первом же потрясении. А еще дерзну предположить, что наше самое большое зло заключается в том, что никто не видит масштабов нашего хаоса. Еще хуже, никто сознательно не хочет его видеть.
— Друг мой, однако вы неосторожны.
— Здесь никого нет, а с вами, Сартин, я разговариваю как с самим собой. Мы с вами старые приятели. В Париже прошел слух, что красотка приказала собрать все, что когда-либо писали о госпоже де Ментенон…
— Это не слух, а чистая правда.
— Вам виднее, какая это правда… Но я отвлекся. Фактически пришлось выбирать между войной с Англией и сопряженными с ней тяготами и дерзкой сменой союзников, сопряженной с риском ввязаться в войну на суше. Эта легкомысленная особа вообразила, что война будет короткой. Вечный ветер в голове…
— Что вы имеете в виду?
— Сами знаете! Ох уж это французское легкомыслие… Красотке захотелось подергать за ниточки мировой политики. Союз с извечным врагом Габсбургом назвали образцом дальновидной политики. Заговорили о мире, об упрочении союза… Кое-кто спешно бросился ваять статуи и чеканить медали… И все это не считаясь с англичанами и «северным Соломоном»[26], которого превозносит Вольтер. Впрочем, для господина де Вольтера кровь, пролитая французами, является всего лишь предлогом для очередной эклоги.
— Война с Англией от нас не зависела, — заметил Сартин.
— Вы правы, они не оставили нам выбора. Эти англичане самые настоящие пираты, да, черт побери, именно пираты…
Стук кулака по закраине стола вывел Николя из дремотного состояния, и он опять оказался перед вопросом, стоит ли ему выдавать свое присутствие или нет.
— Они без объявления войны захватили триста наших кораблей и шесть тысяч моряков, — продолжал язвительный голос. — А наш флот, как вам известно, находится под командованием совершеннейшего ничтожества. Ваш предшественник Беррье, сделавший карьеру исключительно потому, что поощрял мелкие страстишки красотки, пересказывая ей городские сплетни и разоблачая несуществующие заговоры, теперь является полномочным министром морского департамента. А господин де Шуазель по-прежнему хочет высадиться в Шотландии. Один из моих друзей, служивших на королевском флоте, наглядно доказал мне бессмысленность подобного проекта. К тому же…
Один из париков исчез, и голос зазвучал доверительно.
— К тому же нас предали.
— Как предали?
— Увы, Сартин. Один из моих сослуживцев, чиновник в департаменте иностранных дел, продал наши планы англичанам.
— Его арестовали?
— Куда там! Нельзя возбуждать подозрений Лондона! Сейчас мы следим за ним, но свое черное дело он уже сделал. Зло свершилось, катастрофа произошла, и наши линейные корабли блокированы англичанами в эстуарии реки Вилен.
Николя вспомнил, что в одном из последних писем каноник Ле Флош рассказывал, как они с маркизом Ранреем ходили смотреть на французские корабли, стоявшие на якоре в бухте Треигье.
— Друг мой, — понизив голос, спросил Сартин, — есть ли какая-нибудь связь между этим предательством и нашим делом?
— Не думаю, но если дело провалится, результат, скорее всего, будет тот же самый. В теперешнем положении нельзя допустить, чтобы кто-нибудь скомпрометировал его величество или его окружение. Увы, после нашего поражения под Росбахом[27] ничем нельзя пренебрегать. Прусского короля считали недалеким дурачком, и вот вам результаты. Все рухнуло в тот день, когда этот мародер Ришелье — полагаю, вы знаете, что солдаты зовут его шельмецом — вступил с Фридрихом в переговоры, вместо того чтобы разбить его.
