Сальва и Мореше встретились с Горшехом через несколько часов в его квартире. Это был человек хмурый, сутулый, с маленькими черными очками на бледном, плохо выбритом лице. Его поношенный костюм, наверное, был у него единственным, он надевал его каждое утро в течение нескольких лет, об этом же свидетельствовала и его пожелтевшая рубашка с кольцом грязи на воротнике.
— Пожалуйста, господа, входите.
Его тонкий голос прерывался через регулярные промежутки времени сухим кашлем, таким сильным, что его бледные щеки окрашивались легким румянцем. Сальва и Мореше прошли по темному коридору в тускло освещенный кабинет, набитый книгами, большинство из которых лежали кипами на полу. Десятки других загромождали стулья и столы, составлявшие существенную часть меблировки этой странной библиотеки без стеллажей.
— Приветствую вас, господин профессор, и вас, отец Мореше, кхе-кхе, не могу выразить своей радости, кхе-кхе, что имею удовольствие видеть вас у себя, кхе-кхе, уберите книги с этих стульев и располагайтесь.
— Доктор Грошех,— сказал Сальва,— вам приходилось в последние дни встречаться с нашим другом и коллегой, профессором Стэндапом?
— Англичанином? Конечно. Он выразил желание,. кхе-кхе, связаться с одним из моих друзей, большим художником, уж не знаю, зачем ему это было нужно.
— А не могли бы вы назвать нам имя этого вашего друга?
— Янош Кожушко. Непревзойденный специалист по палеографии, кхе-кхе. Я много работал с Кожушко. В последнее время мы вместе изучали особенности прирейнских рисунков, кхе-кхе, украшавших рукописи В-146 и F-307, хранящиеся в нашем университете. И когда я назвал Кожушко большим художником, кхе-кхе, я имел в виду его мастерство владения средневековой каллиграфией. У него очень уверенная рука.
— А приходилось ли ему копировать каролингские письмена?
— Да, он скопировал несколько таких рукописей. Понимаете, кхе-кхе, с нашим политическим режимом денег постоянно не хватает, и Кожушко неплохо зарабатывает своими копиями. Он их продает немцам. Надо понять...
— А как, по-вашему, способен он сочинить пародию на житие какого-нибудь святого, чтобы потом переписать ее каролингскими буквами?
На доктора Грошеха напал приступ кашля, который, как вскоре выяснилось, был веселым смехом.
— Янош — знаменитый плут, он умеет лгать легко и вдохновенно. Кхе-кхе, что вам сказать? Его покупатели немцы любуются красотой рукописи и не способны оценить текст. Это, главным образом, богатые буржуа, предприниматели, кхе-кхе, свиньи, которые платят деньги, как мы говорим.
— А действительно ли профессор Стэндап встречался с Кожушко?
— Я не знаю. Посмотрите-ка, видите эту папку — она лежит вверху, на буфете? Кхе-кхе. Это “История Карла Великого” из аббатства Грюнау. Подлинная рукопись. Я украл ее и храню здесь у себя из страха, чтобы наши дорогие правители не продали ее кому-нибудь. Они ведь способны продать что угодно. В этом безумном мире, кхе-кхе, разве поймешь, где истина, а где ложь?
Янош Кожушко жил на противоположном берегу Вислы, в доме, построенном в пятидесятые годы, уже полуразрушенном, где обитали вперемежку дети, женщины и старики, тогда как мужчины в свободное от работы время проводили свою жизнь в кабачках. Квартира палеографа находилась на самом верхнем, седьмом этаже, куда можно было подняться по мрачной бетонной лестнице, украшенной похабными граффити.
Сальва постучал в дверь и, подождав немного, постучал еще громче, после чего в дверном проеме показался еще молодой человек, немного подвыпивший, но с лицом, озаренным приятной улыбкой. Он был в шортах и тенниске, раскрашенной цветами Арканзасского университета.
— Входите, добрые люди! Старый Грошех предупредил меня по телефону о вашем визите. Вы видите: как и все мы здесь, я говорю по-французски.
Они вошли в комнату, которая, по всей видимости, была рабочим кабинетом копировальщика. На столе были разложены образцы древних шрифтов, несколько книг и, главное, готический манускрипт в процессе изготовления.
— Итак,— сказал Сальва без предисловия,— вот человек, написавший третью часть “Жития святого Сильвестра”, которое находится в Ватикане в папке В-83276 вместе со “Scala Coeli” Иоанна Гоби...
И он сразу же прикурил одну из своих сигар, пахнув струйкой убийственно едкого дыма. Мы никогда не узнаем, что больше поразило Кожушко: заявление профессора или этот ужасающий смрад.
— Извините меня,— отвечал он с живостью,— но уже второй раз за последние три дня мне напоминают об этой рукописи. Конечно же, я понимаю, о каком “Житии” вы говорите, но, как я уже сказал, оно не может находиться в Ватикане.
— А почему? — спросил отец Мореше.
— Послушайте,— сказал Кожушко,— я готов рассказать вам об этой рукописи, но не будете ли вы так добры сначала загасить эту штуку?
Сальва не заставил просить себя дважды и затушил “Чилиос” о дно пепельницы. Потом он сел, двое других последовали его примеру.
