И стал ждать возвращения офицера. Вооруженные стражи смотрели на него с недоверием, сжимая в руках мечи. Наконец дверь отворилась и явился наместник Шамашграм собственной персоной в роскошных одеждах, которыми он очень гордился. На присутствующих словно дунуло ледяным ветром. Взгляд этого человека был неподвижен, как у змеи. Воины охраны взяли на караул, зазвенев оружием.
— Итак,— заговорил наместник хриплым и грубым голосом,— ты уверяешь, что разбираешься в плотницком деле лучше, чем мои люди. Откуда ты явился?
— Моим учителем был Иосиф, небесный плотник, приемный отец того, которого здесь называют Назарянином.
— Вот как! А ты самоуверен. Этот Назарянин меня раздражает. Его последователи, словно черви, поклоняются погребальному савану, как будто смерть им дороже жизни. Но хватит! Говори, или я прикажу изрубить тебя на куски.
— Сиятельный властелин, ваш дом был построен наперекосяк. Поэтому он и сгорел.
— Что за глупости! Стража, схватите этого болвана!
Стражи бросились на Базофона, но он так стремительно отпрянул в сторону, что они чуть не опрокинули наместника. Базофон рассмеялся.
— Я получил свою силу от Ада. Вы бессильны против меня!
И так как солдаты опять бросились на него, он поднял посох и раскрутил его над головой с такой силой и ловкостью, что уложил всех нападавших в мгновение ока.
— Здорово,— сказал наместник Шамашграм, немного напуганный, но изо всех сил стараясь не подать виду.— Тебе лучше стать воином, а не плотником. Я мог бы взять тебя в свою личную охрану. И ты даже легко можешь стать ее начальником. Согласен?
— Мне кажется,— ответил Базофон,— что ваш дом построен наперекосяк.
— Ты уже это сказал.
— Это значит, что и ваше предложение тоже сделано наперекосяк.
Стражи поднялись на ноги и ожидали нового приказа схватить наглеца, но наместник, хоть и глубоко раздосадованный словами молодого человека, был тем не менее покорен его смелостью.
— Зайди в зал, там ты сможешь мне все спокойно высказать. После чего я приму решение, что с тобой делать — повесить или отрубить голову.
Они вошли в огромный зал, где было так много золотых украшений, что от их блеска рябило в глазах. Наместник воссел на троне, расположенному на высоком помосте.
— Итак, я слушаю.
— Сиятельный властелин, вы должны разрешить людям поклоняться Святому Образу.
— А зачем?
— Чтобы в городе Эдесса опять воцарился мир. Ваш дом сгорел потому, что вы неуважительно отнеслись к этой драгоценной реликвии.
— Ты богохульствуешь! Наш царь мыслил так же, как и ты. Он целые часы проводил в молитвах перед этой жалкой простыней. А в это время его царство приходило в упадок. Поэтому мне пришлось взять бразды правления в свои руки. Непонятно, почему я разрешаю тебе все это говорить?
— Потому что никто не запретит мне говорить правду.
— Самонадеянный глупец! Я с тобой так разговариваю, потому что в любом случае ты умрешь. Значит ты считаешь, что я должен поклоняться этому клочку ткани? Я прикажу бросить его в огонь. И тебя вместе с ним. Стража, схватите этого умника!
На этот раз Базофон не пытался сопротивляться. Ему связали руки за спиной после того, как вырвали из них посох. Потом, по указанию наместника, его отвели в часовню с остроконечным шпилем, где когда-то был выставлен саван”.
Монсеньор Караколли переводил несколько последних страниц с большим трудом. Текст, казалось, изменил свою структуру, в нем появились целые россыпи непонятных слов и выражений, казалось, автор был склонен к вычурности стиля. (“И не удивительно!..” — подумал Сальва.) Таким образом, нунций, дочитав до конца семнадцатую главу “Жития”, не удержался от горьких сетований:
— Что мы узнали из этой истории, кроме того, что Базофон умел хорошо драться? Его сошествие в Ад — это классика. Искушение женщиной — тоже не новость. О, мы только теряем время! Что же все-таки случилось с беднягой Стэндапом?
— Я с вами не согласен,— возразил Сальва.— Во-первых, мне кажется, что упоминание о Христовом саване не лишено интереса в тот момент, когда наши ученые уделяют столь пристальное внимание туринской плащанице. Вы должны понимать, что весьма интересно выяснить, мог ли мандильон, доставленный из Эдессы в Константинополь в 944 году, оказаться во Франции в семье де Шарни в 1353-м. Ибо если это действительно так, то кусок ткани, упоминаемый в “Житии”, есть не что иное, как этот мандильон, а следовательно, он же является знаменитой туринской реликвией. Мандильон — это, собственно говоря, эллинизированное арабское манду л, что переводится как саван .
