— Сирийская рукопись, которая в данное время находится в Санкт-Петербурге и датируется концом пятого века,— сказал Мореше,— свидетельствует о необычной переписке между царем Абгаром и Иисусом, той самой, о которой упоминается в нашем манускрипте. Я могу также подтвердить, что в Национальной библиотеке в Париже имеется “Новый Завет”, переписанный в 1264 году, где приводится эта легенда, а одна из Ватиканских рукописей 1584 года содержит ответ Иисуса. Таким образом, речь идет о древней традиции, дожившей до эпохи, в которую появилась венецианская редакция нашего “Жития”.
— Конечно, конечно! — воскликнул нунций, теряя терпение.— Но все эти соображения никоим образом не помогут нам отыскать профессора...
— А почему бы и нет? — возразил Сальва.— Дело в том, видите ли, что профессор понял раньше нас, что все это значит. И сделал выводы.
— Какие выводы?
— Он решил отправиться в Польшу.
— Ma come, in Pologna?[48]
На этот раз нунций Караколли спросил себя, а все ли у Сальва в порядке с головой? Решил отправиться в Польшу? А почему в Польшу?
— Потому что человек, который совсем недавно занимался подделкой рукописи,— поляк. Здесь наличествует пересечение доказательств, которое Стэндап уловил. Поэтому нам тоже нужно немедленно отправляться в Краков. Мы и так уже потеряли слишком много времени.
— Почему в Краков? — спросил монсеньор Караколли.
— Потому что именно там находится главный польский центр средневековых исследований. Наш мастер подделки работал там. Потом он привез псевдорукопись в Ватиканскую библиотеку и подменил ею аутентичную, упрятав последнюю в какую-то другую папку. Вот и все.
— Возможно ли это? С такими мерами предосторожности, со всеми этими системами электронного оповещения? — спросил отец Мореше.
Адриан Сальва снисходительно улыбнулся.
— Эти электронные системы рассчитаны лишь на то, чтобы предупреждать кражу, то есть чтобы никто не мог вынести отсюда тот или иной документ. Будучи закоренелыми прагматиками, американские инженеры не могли даже предположить, что кому-то придет в голову внести сюда какое-то произведение, ведь рукописи обрабатываются в лабораториях Ватикана и читать их разрешается только здесь. Таким образом, любой может притащить сюда все, что ему заблагорассудится. Никому до этого нет дела.
— В самом деле! — воскликнул Мореше.— Ты прав. Подлинное “Житие святого Сильвестра” и сейчас находится в Ватикане, в какой-то папке.
— Вот этого как раз и не поняли те, кто распорядился провести обыск в гостиничном номере Стэндапа. Они полагали, что профессор спрятал рукопись там. Не так ли, монсеньор?
Нунций смутился. Его лицо стало пунцовым. Потом он признался:
— Какой смысл скрывать от вас дальше? Узнав об исчезновении Стэндапа, мы подумали, что он мог похитить рукопись. Поэтому и решили обыскать комнату. Извините, что я вам не сказал этого раньше. Мне было стыдно признаться, что я подозреваю профессора в краже.
— Наконец-то мы прояснили хотя бы один неясный вопрос,— сказал Сальва.— Остальное мы, надеюсь, узнаем в Польше. Закажите нам, пожалуйста, два билета на Варшаву.
— Два билета?
— Мореше полетит со мной. Он мне необходим.
Караколли вышел, пристыженный, а иезуит мягко упрекнул Сальва в том, что он распоряжается его персоной, как своей собственной.
— Ах,— сказал Сальва, на которого вдруг снизошло лирическое настроение,— какая же это странная литературная выдумка — наша жизнь! И как я восхищаюсь всеми этими теологами, метафизиками, умозрительными исследователями невидимого, которые постоянно отодвигают границы, отделяющие нас от непознанного. Без них каким скучным, каким беспросветным было бы наше существование! Они — шутники высшего класса!
— Ты не хочешь казаться легковерным, не так ли? — заметил иезуит с улыбкой.
— А ты сам, какова твоя вера? Будем откровенны: мы верим, что мы здесь, и все же иногда мы спрашиваем себя, не сон ли это? Так или иначе, лет через двадцать мы исчезнем. Что будет тогда во вселенной? Конечно, для других она будет еще видимой, но недолго. В свою очередь и они уйдут. Итак, то, что мы называем реальностью,— это лишь мимолетное отражение, которое мы передаем одни другим через нашу плоть или наши деяния. Больше ничего.
— Ты слишком умен, но не слишком восприимчив. Я имею в виду — недостаточно близок к вещам и созданиям. Они для тебя лишь уравнения, которые необходимо решить.
Адриан Сальва рассмеялся от чистого сердца. Только Мореше мог позволить себе так с ним разговаривать. Уже в лицее они многие часы своего досуга проводили за такими беседами, в то время как другие играли в футбол. Не лучше было бы, если бы и они занялись тем же?
