Тимур же прибыл в царский стан, находившийся в провинции Нишапур. Далее все было непредсказуемо: вслед за Тимуром там же появляется и Хусейн, которого тут же бросили в темницу. Но Хусейну удалось сбажать. После побега заключенного Тимур и Хусейн вновь объединились. Далее следуют сражения. В одном из них в Тимура вонзается две стрелы: первая — в правый локоть, вторая — в правую ногу. Недолеченные раны дали осложнения, которые со временем привели к тому, что руку наполовину парализовало, а работоспособность ноги так полностью и не восстановилась. Именно припаданию на раненую ногу обязан Тимур прозвищу «хромой» — Тимур-ленг.
Шаг за шагом он демонстрировал военный талант, умение сплотить вокруг себя воинов, так что пока он лечил раны, вокруг него и Хусейна собралось пять, возможно, шесть тысяч преданных людей. Это напугало хана Тоглук-Тимура и заставило выступить со своей армией против мятежников. Но Тимур благодаря ратной смекалке одержал победу. Обманутые монголы позорно бежали.
Время шло. Скончался Тоглук-Тимур. Его сын Ильяс не пожелал отказаться от такого лакомого куска, как Трансоксиана, и захотел расправиться с выскочками — Тимуром и Хусейном. Эти двое казались ему самыми опасными претендентами на главенство в улусе. Однако, выступив против них, Ильяс не знал, что очень скоро будет разбит. Тимура не остановило даже то, что поднять меч против хана считалось преступлением, в данном случае тем более тяжким, что Тимур когда-то у Ильяса служил. Понимая, что сражение проиграно, последний сбежал в Моголистан. Трансоксиана обрела свободу и требовала нового хана, дабы соблюсти законы Чингисхана.
Постановили созвать курултай, который назначил бы нового верховного правителя. Им стал дервиш-поэт, по прямой линии происходившего от Чагатая и звавшийся Кабул-ханом. А Тимур получил титул Сахиб-кирана, «того, по чьей воле выстраиваются звезды». Он по обыкновению был безудержно щедр, что совершенно не понравилось его шурину. Поэтому напряжение между ними только возрастало. Оно достигло апогея после смерти Альджай. Зачастую она восстанавливала их единство. Теперь сестра больше не могла замолвить слово за брата, а жена — за супруга. Оба знали, что один из них был лишним, и каждый старался расставить фигуры так, чтобы сначала объявить сопернику шах, а затем и мат.
Тимур предпринял шаги на опережение, не дав родственнику подготовиться к бою. Хусейн оказался в безвыходном положении и отдал себя в руки шурина, который с лицемерным добродушием позволил ему совершить хадж в Мекку. Хроники говорят, что побежденный плакал. Наверное, он не верил в такой исход противостояния с Тимуром и оказался прав. То ли исполняя приказ, то ли по собственной инициативе, несколько стражников вскоре догнали паломника и убили.
После этого вся Трансоксиана подчинилась Тимуру. 10 апреля 1370 года в ходе церемонии по монгольскому обычаю он провозгласил себя единодержавным государем. В этот важный для него момент вновь проявилась противоречивость его натуры. Он пренебрег всеми громозвучными титулами, столь любимыми восточными владыками, и довольствовался званием эмира. Правда, прибавил к нему эпитет «великий»: улу по-тюркски, кабир по-арабски. Так сын Тарагая стал первым великим эмиром из тюрко-трансоксианских правителей. Тимур так и не стал ханом, но от этого не перестал быть диктатором, личностью, внушающей трепет, уважение, ненависть.
Он стал хозяином Трансоксианы в тридцать четыре года. Помышлял ли он уже тогда о создании более крупного государства, о восстановлении империи Чингизидов или, возможно, кто знает, о том, чего желал и Чингисхан — о воцарения над всем подлунным миром? А может, он чувствовал, что уже достиг всего и только старался все это сохранить, укрепить. Для этого нужно было избавиться от недовольных, переустроить жизнь в государстве и уберечь его от возвращения монголов, по-прежнему возможного и даже неминуемого.
Тимур сразу же заявил, что хотел бы, чтобы его рассматривали не как некоего императора, а как первого среди эмиров, как Великого эмира. В этом событии тоже проявилась загадочная натура этого человека. На самом деле, было трудно понять такое показное отсутствие амбиций — не хотеть быть императором. Но быть может, для него, всегда помнившего напутствие отца, важнее было стать именно великим эмиром. Ведь с первого же дня царствования он оказался между двумя разными традициями, двумя культурами, двумя образами жизни и двумя религиями: монголов и тюрков, религией Тенгри и исламом.
