Тимуру исполнилось сорок пять лет. Аннексией Хорезма завершилось собирание его государства, распростершегося от Кабула до Арала. Вероятно, именно тогда у Тимура возникла мысль о присоединении Ирана. Пазл за пазлом он складывал новую картину мира, в котором ему принадлежала роль верховного главнокомандующего. Поэтому логическим продолжением родившегося у него плана стал курултай — собрание, на котором обсуждались вопросы государственной важности. Тимур следовал традициям, создавая собственный новый порядок.
На курултай был приглашен и правитель Герата: его прибытие дало бы понять, что он, по сути, признавал себя вассалом Тимура, и этого, возможно, было бы достаточно. Но тот не решился прибыть в Самарканд. Уклониться в открытую он не дерзнул и потому стал выдвигать одну за другой причины невозможности приезда. Сам того не осознавая, он дал повод Тимуру начать войну.
Герат представлял собой одну из величайших метрополий мусульманского Востока, и в руки завоевателей попала богатейшая добыча. Вся страна без боя перешла под контроль Чагатаидов. Тимура вдохновлял вкус победы. Именно в этой кампании он проявил невиданную жесткость, чтобы показать, что любая попытка сопротивления заведомо обречена. Жестокость в те времена была привычной, но она никогда не свидетельствовали в пользу тех, кто ее проявлял. Поэтому все, кто примкнул к Тимуру, почувствовали себя обманутыми. Покоренные народы, за счет которых существуют завоеватели, рано или поздно снова пожелают обрести свободу. Очень скоро становится понятна цена утраченной свободы, и иностранная оккупация быстро превращается в тяжкое бремя даже тем, кому она казалась сначала желанной. Поэтому, пока убитый горем Тамерлан находился в Трансоксиане, где умерла его любимая дочь, тюрко-монгольские эмиры сделали попытку объединиться и стряхнуть с себя чужеземное иго.
Эта попытка была жесточайшим образом подавлена. Страна была обречена на разорение, полное и окончательное. В источниках сказано очень определенно: на земле найдется не много мест, познавших такие опустошения. Тимур же, воспользовавшись тем, что страна как бы застыла в ужасе, спокойно вступил в Кандагар, а потом несколько месяцев отдыхал в Самарканде. Даже он был измотан этим походом. В перерывах между походами великий эмир трудился над усовершенствованием системы управления государством, укреплением армии, а также занимался общественно-полезными делами. Разумеется, не обходилось без того, чтобы не приструнить какое-нибудь взбунтовавшее племя. Когда возникала такая необходимость, Тимур отряжал карателей для его вразумления.
Аппетит растет во время еды. Чем далее, тем становилось очевиднее, что Тамерлан не удовольствуется завоеваниями в странах, соседствовавших с Трансоксианой, и постарается подчинить себе Иран целиком. В начале 1386 года он отправился в новый поход. Луристанские кочевники, не признававшие ничьей власти и не упускавшие случая пограбить, напали на караван паломников, возвращавшихся из Мекки. Это стало формальным поводом для выступления Тамерлана — он якобы хотел наказать преступивших закон гостеприимства. Конечно, предпринять эту кампанию Тимур планировал раньше и совершил бы ее безо всякого предлога, но случившееся сделало поход неизбежным. Когда Тимур подступил к Султании[26], находившийся там Ахмед Джалаирид сбежал.
Желание жить перевесило чувство собственного достоинства. Побег дал повод Тимуру презирать Ахмеда Джалаирида. Великий эмир всегда считал персов людьми, обделенными воинской доблестью, а значит, ничтожными. Тем не менее Ахмед Джалаирид был храбр и упорен; он покровительствовал ученым и поэтам, что, впрочем, не мешало ему оставаться беспринципным, жестоким и подозрительным до безумия: он дошел до того, что стал подозревать всех без исключения и, заботясь о личной безопасности, велел перебить все свое окружение. После взятия Султании Ахмед поселился в Тебризе, в Азербайджане. Но тут этот величественный город пережил опустошительный набег золотоордынского хана Тохтамыша, которого поддерживал Тимур. Джалаирид снова бежал, теперь — в Багдад.
В начале зимы великий эмир бросил свое войско на Грузию. Это был его первый опыт войны с христианами. Посему он не преминул объявить «священную войну», чем до этого не злоупотреблял. Грузины — народ крепкий, они отличался стойкостью, безумной храбростью и верностью своей религии, которой не утратили, оказавшись в мусульманском окружении. При этом Кавказ в целом для конной армии подходил не больше Эльбруса. К тому же, к этим трудностям нужно добавить время года — зиму. Но великий эмир трудности любил. Он и своих людей приучил к тому, что в их преодолении есть некое пьянящее чувство победы над самими собой, а это — первый шаг на пути к победе над неприятелем.
