– Во всяком случае, я не предоставлю тебе такой возможности.
И он встал, прямой, великолепный, и вдруг обнял гостя за плечи.
Он легко поднял гостя со стула и повлек (поволок) в свой кабинет.
Жена с облегчением вздохнула: жажда действовать победила. С восторгом она смотрела вослед: папа шел заключать союз с этим неандертальцем. Она выиграла: всегда надо действовать до конца!
Они поднимались по лестнице. В его объятиях снежный человек как-то сразу потерялся. Он был весь опутан его длинными хищными руками – все это напоминало скульптуру «Лаокоон».
Н. усадил гостя в своем роскошном кабинете, вперился в него стеклянными беспардонными глазами. Гость растерялся и вдруг стал совсем маленький.
– Ну что?.. Небось много можешь в Ленинграде? – как-то по-воровски, грубо спросил старик.
– Кое-что могу… – сказал гость чужим голосом, сатанея от того, что безнадежно попадает в чужой тон.
– А я здесь тоже кое-чего могу, – вдруг мягко сказал Н. А потом добавил, помолчав, почти растроганно: – Короче, телефон мне можешь поставить в Ленинграде?
– О чем хочется рассказать после истории о такой великой женской любви? Конечно, о цветах, ибо цветы и женщина… – начал писклявый женский голос. – Итак, о любви к цветку…
У меня фигура – обалденная. Когда я от первого мужа ушла, – он был наркоман и художник, – он всю кровать промочил слезами, на матрасе спать было нельзя. Так убивался. Потом он с собой покончил.
Всю жизнь я мечтала о путешествиях, думала: познакомлюсь с интуристом и ухиляю в долгое путешествие. И действительно, во второй трети жизни все осуществилось.
Это мне цыганка жизнь на трети поделила. Так что я начну рассказывать сразу со второй, самой идиотской, трети, когда я уже вышла замуж за Генриха.
Генрих был интурист и фирмач. Я уехала с ним в Голландию, в Хуэнвенбрюкен… город у них такой, простите за выражение.
Генрих был парень, который знал, что главное в жизни – это «ход». Он все время «делал ход». И вот он сделал такой «ход»: женился на мне. Сначала он ухаживал: каждое утро приносил мне дневник с очередной записью: «16 января. Видел ее. Люблю…»; «17 января. Шел дождь. Я ее люблю…».
Наш роман состоял в том, что я говорила по-русски, а он ни хрена не понимал и балдел от моего темперамента. И писал в дневник: «19 января. Перепил, рвало. Я ее люблю…»
Правда, когда я вышла за него замуж, у него оказалась жена на девятом месяце. И еще у него оказался друг Майкл. Майкл был психиатр из Штатов. Он брал сто пятьдесят марок за беседу. Во время беседы он подсказывал «ход».
Вскоре у Генриха от жизни со мной появились проблемы – он даже начал ходить в носках по городу Хуэнвенбрюкену. Правда, у них улицы аккуратные и мылом вымытые – французской шампунью. Мы за нею в очередях давимся, а они ей тротуары моют.
Вообще страна чистая. Садики перед домами, тишина, только «чик-чик» – слышно, как они стригут свои сады. Ну, естественно, наш садик я не стригла, и он здорово зарос бурьяном. Потом соседи приходили ко мне, стригли его сами – чтобы вид улицы не портил. А я еще выбирала, кому доверить стрижку.
Мой Фредди… нет, Фредди – это потом. Это уже в Мюнхене. А пока Генрих-компьюторщик, дерьмо в носках… Меня в первый же день от жизни в этом Хуэнвенбрюкене такая тоска охватила. Представляете: живу в Голландии – и каждый день в лес хиляю. А соседи, чуть солнце – бац в шезлонги, и морды кверху – загорать. Солнце у них, видите ли, редко. Справа сосед – лесник, слева – старик с супругой и котом. Всю ночь ловит этого кота: то ли бить хочет, то ли кормить.
Да, о чем я?.. И вот тут Генрих мой и взбесился и начал ходить в носках. Он, видите ли, стал банкротом.
– Я, – говорит, – с тобой банкрот в моральном, сексуальном (это уж точно, писька у него с муху) и в денежном отношении. Ты, – говорит, – слишком дорога для меня.
Вот в это время Майкл за сто пятьдесят марок и придумал для него «ход».
– Тебе, – говорит, – надо немедля развестись с русской сукой, а пока живи с тухлой голландкой, рыжей и грязной.
И вскоре узнаю, что мой идиот, точно, сделал такой «ход».
– Я, – говорит, – теперь живу с уборщицей из бара – настоящей голландкой.
Ну, тут я впала в транс: представляете, я для него, говнюка, Родину бросила, березки, маму, наркомана-мужа, который застрелился. Беру чемодан, почему-то кладу туда трусы Генриха и зубную щетку и начинаю звонить по странам. Сначала какому-то миллионеру. Он старец, но у него пластическая операция. По виду ему семнадцать, а на самом деле семьдесят один. Когда его со мной знакомили, я точно поняла, что он на меня клюнул. Кстати, у него дом с бассейном. Звоню, и пока я своим ломаным английским объясняю деду, что и зачем, вдруг понимаю: а на хрена мне его бассейн? Я ведь все равно напьюсь с горя и обязательно утону в его бассейне. В конце концов я полетела в Мюнхен к Фредди. С Фредди мы встречались один раз, но он точно на меня клюнул.
