Приезжаю – не узнает. Ну, я ему объясняю, где, когда и как у нас было. Потом немножко выпиваю и жду. Никаких приставаний. Ведет себя как джентльмен. Относит меня на руках на кровать и кладет. Ну, дебил – типичный немец. Переспали только на третий день. И потом каждый день в десять вечера он загонял меня ложиться спать: это у него режим, у немца проклятого. Но вообще-то он был хороший, Фредди. И главное, нормальный, в носках не ходил. Но я начала немного тосковать по Генриху. Вообще Генрих безумно напоминал мне моего первого мужа – художника и наркомана. Тот был красавец, но тоже с причудами. Очень любил плясать ночью.
Соседка под нами трезвонит, чтобы он унялся. Уймется. Заснет. А в три проснется и решает, что надо позвонить ей, извиниться. Вежливый, интеллигентный. Ну, дальше все понятно. Однажды мы подрались, и так ему захотелось мне приятное сделать, чтоб помириться. Пока я спала, он принес мне в подарок кошку с помойки. И сунул под одеяло. Через день мы оба чесались и такие колтуны на головах – стригущий лишай. Ну, слава Богу, за ней усыпалка приехала, и мы вылечились.
Ну, возвращаюсь я в конце концов к Фредди… то есть, подождите – от Генриха к Фредди я уже прилетела в Мюнхен. Нет, это я из Мюнхена возвращаюсь в Хуэнвенбрюкен к Генриху! В саду все подстрижено, но в доме все перебито. В гостиной валяются бутылки из-под «Мартеля», в уборной стоит замоченная гречка. Подумать только, эта сволочь стал без меня сыроедом, бросил уборщицу и начал жить с психиатром Майклом. Увидел меня – в слезы!
– Ну, – говорю, – Фред… то есть Генрих (я уже к Генриху прилетела)… Генрих, ты из них самый лучший.
Помирились. Сидит Генрих, жрет сырое, а вокруг него куча повесток в суд.
Оказывается, он без меня придумал такой «ход»: на фиг продал наш дом и купил новый в Амстердаме. Кстати, гаже и тише города не придумаешь. Тут психиатр Майкл и подсказал ему:
– Ты любишь воду. И, по Фрейду, можно сделать такой вывод: если ты любишь воду, значит, хочешь трахнуть белую мышь.
Мой сидит в носках, уши развесил. Говорит:
– Все, становлюсь психиатром, буду сидеть в кресле, как Майкл… думать и получать за это кучу долларов.
С работы он, естественно, ухилял, ну, фирма на него в суд, жена тоже в суд. Думаю: все, надо куда-то сматываться – Генрих спятил, денег нет, одни «Мартели» кругом.
И вот тут я прочла в «Нью-Йорк тайме» про знаменитого геронтолога. Думаю: наконец! Фредди, Генрих – это один «левел» (то есть уровень). Это ограниченные мужики. А вот знаменитый геронтолог из «Нью-Йорк тайме» – это что надо! У него – девять детей: все на чем-то играют! Сам он четырежды кандидат на Нобелевскую премию и все время сидит по тюрьмам. Потому что принципиально не платит налогов. Друг Сальвадора Дали. Ну, точно – мой человек! Пишу ему письмо… там, про подсознание, про все эти Майкловы дела, про то, что Генрих не хотел трахать кухарку, а хотел жить с белой мышью и т. д. И что ты думаешь? Приходит ответ: приезжайте! Снимаю со стены свою балалайку – они же там всей семьей играют. Думаю: конечно, за геронтолога мне не выйти, но, может, за одного из девяти играющих детей? Только я купила билет – телеграмма: оказывается, жена геронтолога участвовала в какой-то демонстрации, ее толкнул полицейский, и у нее выкидыш. И теперь геронтолог предъявил государству иск на 102 миллиона долларов. Так он оценил жизнь малютки Кобус, исчезнувшей из пуза его жены. Представляешь, там эмбрион, а они ему уже имя придумали. И ведь получат за свой эмбрион 102 миллиона, точно знаю: деньги всегда к деньгам идут! И тут меня взяла такая невралгия: дышать нечем. Суперкатаральный стресс называется. Думаю, если через час не брошу всех этих Фредов, Генрихов, геронтологов, старцев с бассейнами…
Короче, возвращаюсь в Союз. А мамы нет. Тю-тю мама!
Тут, пожалуй, пора вспомнить о первой трети моей жизни – с мамой.
Мама работала вахтершей, вахтершей, которая никого не может не пропустить. Ее, видишь ли, поставили, чтоб она не пропускала, а она всех пропускает. Ее хотели прогнать, но повезло: пес какой-то к воротам приблудился и за нее лаял. Ну, а потом у нее очередной любовник появился – где она их только брала? Если есть в округе дерьмо – сразу к маме. Вот этот любовник ее пса нарочно на усыпление сдал. И она ему простила! Но потом он ее бросил… Так она… космонавта привела! Я ей говорю (а мне тогда десять лет было!):
– Откуда ты знаешь, ма, что он космонавт?
– А он, – говорит, – мне сказал!
Все понятно? Ну, этот «космонавт» нас и обчистил. Ну, потом я подросла. К тому времени маму уже все бросили: космонавты, собаки – все! Но она должна была о ком-то заботиться, а я уже здоровенная вымахала – чего обо мне заботиться! И она стала заботиться о цветке. Купила себе цветок в горшочке, поливает его, окучивает, болтает с ним. А комната у нас на север, солнце редко. Так она этот цветок выгуливать выводила: сама сидит на лавочке, а рядом с нею цветок, гуляют вдвоем! Цирк! Я как-то посмотрела на это дело и даже плюнула.
