К тому времени я уже все знала про жизнь. Мы тогда жили на окраине, и в школу надо было идти в обход по мосту. А можно было прямиком – через пути, под поездами, а потом через зеленый пустырь – в овраг, дальше через забор – в ботанический сад, а там и школа. Вот на этом пустыре в овраге меня изнасиловали ребята со школы. Ну, они набросились, я кричу, но они все равно… Глаза закрыли, чтобы я их не видела, но я их видела через пальцы.
Пришла я в школу мертвая. Сижу и вдруг перед собой мамин цветочек вижу. И такая меня злость взяла. «Ничего, – думаю, – я вам покажу мамин цветочек!»
Значит, подхожу я к одному из тех ребят и говорю:
– Знаю, ты там был.
Он орать:
– Не я!
Я говорю:
– Заткнись! Хочешь, я вам еще приведу?
– Это как?
– Ну, я с девчонкой соседской пойду через пустырь, вы мне убежать дадите, а ее…
Ну, взяла я свою подружку – и через пути. Они выскакивают, я деру… Потом из-под вагонов смотрю. Картинка – прелесть: по зеленям носится красное платьице. И загоняют ее в овраг. Так я в овраг полкласса перетаскала.
Как они мне все служили! Как боялись, что я их выдам! И те боялись, и эти! И с каждым днем все больше боялись. А я ждала. Чего они мне только не давали, чтобы я молчала. Я все брала. И молчала. И ждала.
Ну и дождалась: одна решилась и матери все рассказала. Потом суд был. Я была свидетелем. Упекли голубчиков. И на суде так весело им подмигивала: вот так, ребята, не забывайте маменькин цветочек!
А второй раз я про цветочек вспомнила, когда меня опять, можно сказать, изнасиловали. Не люблю я про эти все пакости, но из песни слова не выкинешь! Парк у нас готовили к весенне-летнему сезону. Ну, маляры были ребята из института – трудовая практика. Парк веревкой оцепили и скамейки красили. А весна была жаркая – сразу двадцать восемь. Ну, один из маляров как-то вечером меня за веревку и манит. Я вроде не понимаю, иду. Он мне рот рукой зажал – и на скамейку. Встала я вся зеленая, а он смеется:
– Бензинчиком оттирать тебя надо.
А я говорю:
– Зачем оттирать? У меня улика должна быть. Так что, милок, посадят тебя: мне пятнадцать лет!
Он побледнел:
– Слушай, но ты же сама…
Ну, я в слезы в голос! А он быстро-быстро лезет в карман и вынимает двести пятьдесят рублей – я таких денег сроду не видела. – Я, – говорит, – куртку хотел купить…
Я все плакать продолжаю, а он мне деньги сует. А я все плачу и ухожу… Но с деньгами. Так он и остался в ужасе. На следующий день он еще сто принес. И след его простыл. Вот так-то – маменькин цветочек!
На эти триста пятьдесят рублей решила я в Москву махнуть. Ну, накрасилась, подошла к поезду. А там проводник, веселый парень, подмигивает. Я сразу поняла: деньги сохраню. Поехали. Ну, как поезд тронулся, он меня и поселил в свое купе. А я пошла в туалет, умылась, марафет весь смыла. Когда вышла – как он испугался!
– Сколько тебе?
– Пятнадцать, – говорю, – а что, дяденька?
Ну, его тоже и след простыл – до Москвы одна в его купе ехала.
Ну и в Москве я этим приемом долго пользовалась. Устроилась в прачечную по лимиту и стала жить в общежитии. Днем работаешь, а вечером: гольфы, юбочка школьная – и вперед. Стою, голосую: машины тормозят. В них дядьки толстые сидят.
– Подвезете?
По дороге смелеет. Ничего, думаю, смелей, я тебе устрою маменькин цветочек! А дальше – домой. Дома приставать начинает. Я вроде сопротивляюсь. Ну, он свое… Ну, а потом – в рев:
– Мне пятнадцать, дядечка.
Меньше двух сотен не давали. И еще сами следили, чтобы ребенка у меня не было. Деньги я тогда на сберкнижку класть стала. Думаю: если так дело пойдет, кооператив построю.
С такси не слезала. По дороге поболтаешь с таксистом – он ухаживает! А когда подъезжаешь:
– Молодой человек, я кошелек забыла, сейчас вернусь…
И – через проходной двор. Я все проходные дворы знала. Ну, а уж если не выпускает – тогда… последнее средство. Я, честно скажу, деньги бросать на ветер не люблю!
В это время я и познакомилась с Феликсом. Феликс сам пришел к нашему общежитию. Он всегда искал себе «кадры» на стройках, в прачечных – короче, среди нас, лимитчиц. Одет с иголочки, красавец. И сразу ко мне. Все наши смотрят вслед: он в машину меня сажает – поехали. Ну, кино! Приводит домой – обхождение: до меня не дотрагивается. Оказывается, у него был друг – мужчина. Я так удивилась. Я в этих делах ничего тогда не понимала, я ведь из провинции, от маминого цветочка. А я, дура, сначала в него влюбилась. Слава Богу, что он такой оказался!
– Мы, – говорит, – будем как брат и сестра. Я тебя с такими людьми познакомлю…
И знакомил. Это были все восточные важные люди. Они останавливались в «Пекине», в «Советской» – хорошие такие, просторные гостиницы. Я была для них студенткой: им ведь порядочных подавай… Один в Узбекистане такой пост занимал! Он мне рассказал, что у них там был детский дом для слепых. И вот эти пузатые старые дядьки туда захаживали, к слепым девочкам. К маленьким слепым девочкам. Говорят, потом его расстреляли за валюту… Когда его к стенке-то ставили, небось он вспомнил про маменькин цветочек – про девочек-то слепых, мерзавец!
