За выяснением позвонили руководителю писательского отделения. Но никого не оказалось. Писатели поехали на окраину области сквозь глухие леса на встречу с читателями. И там, в глубинке, загуляли и пропили колеса от газика. Так что вернуться назад им не было никакой возможности. Сгинули писатели в лесах.
Писатели сразу пропали из его головы. И никак он не мог сосредоточиться на ордерах… А потом вдруг увидел огромную пустую комнату, точнее, гулкий зал. И в углу этого огромного зала было что-то… И когда он подошел… с трудом подошел… увидел, что это была крохотная дверца…
Он проснулся в сумерках от того, что услышал, как загрохотало у Дома: это к церкви подъехали бульдозеры. Вспыхнул прожектор.
И тогда он услышал треск. Треск! Но не снаружи, у церкви, а где-то наверху, над головой… Треск затих. Дверь распахнулась, вбежал бледный прораб:
– Дом треснул!
Они выбежали на улицу. Навели прожектор. По всей стене, начиная с пятого этажа, с квартиры Самого – шла трещина. Он покрылся холодным потом.
– Сволочь! – заорал он на прораба. – Ты понимаешь, что завтра будут болтать в городе?
Прораб затрясся: он понимал.
– Я не виноват…
– А кто виноват? Кто кричал: «К майским, к майским!» Никто ведь не скажет, что руки у тебя, как крюки, что ты работать разучился, халтурщик поганый! Ведь из-за церкви, скажут, жопа!
– Не виноват! – кричал прораб. – Потому что – перестраивали! Сто раз! То вам шесть комнат в квартире подавай, то две, то восемь! А ведь это Дом, он не понимает, за что его калечат!
У него отлегло: ну, конечно, – потому что перестраивали.
– Короче, за ночь, трещина должна быть заделана. И чтоб к утру Дом был без трещины! Где Федя?
– Послал за ним, говорят, тверезый!
– Учти, и ты в этот Дом тоже въедешь. Если обрушится – то и на тебя тоже.
Пришел Федя, лучший строитель СМУ.
– А ну, протяни руки, – сказал он Феде.
Федя протянул – пальцы ходили.
– Опять – пианист! Сволочь пьяная!
– А Феде все равно, он в любом виде… – захихикал прораб.
– Пьянству – бой! Пьянству – бой! – вдруг выкрикнул Федя.
– И чтоб к утру все было заделано, ты понял, Федор?
– Все сделает! Как обещался, так и сделает! – кричал прораб.
– А мы тебе квартиру даем в Доме, Федор. Если обвалится, то и на тебя… Ну, с Богом, ребята! А церковь… – вдруг повернулся он к прорабу, – это же памятник культуры!.. Под этой церковью прадеды наши… Так что пусть стоит. Отреставрируем.
Федю увели. Потом на улице застучало, будто заколачивали двери.
«Это леса возводят», – подумал он.
Был час ночи, когда вдруг открылась дверь и вошел… Лицо смуглое, в странных пятнах. Курчавая рыжая борода торчком.
– Вам чего, гражданин?
– Вселяюсь.
– Как это вселяетесь? Ведь ночь…
– А где сказано, что ночью нельзя вселяться, морда? – Человек протягивал ордер.
– Поинтересуюсь, кто выдал вам ордер?
– Кто выдал, того здесь нету.
В ордере было написано: «Попов И. И.»
– Вы, простите, не родственник Сан Саныча Попова?
И вдруг рыжая бороденка исчезла, а вместо нее перед глазами возникла та, маленькая дверца. И чей-то голос томительно кричал за дверцей:
– Иуда! Вошел!
Когда он открыл глаза, перед ним стоял совсем другой человек – чернобородый, черноволосый. Он глядел на этого человека и чувствовал невыразимую печаль. А за человеком толпой теснились все смуглые и чернобородые лица. И все незнакомые ему. И все – с ордерами в Дом, где должны были жить только знакомые. Он оказался в ужасном положении: он понимал, что так быть не может: Дом был на брони.
Он никак не мог дождаться утра, чтобы начать звонить в инстанции – выяснять всю эту галиматью.
…Я очутился у дома, я узнал этот дом, дом, который в нашем городе называли «дворянское гнездо».
Я любил это место: здесь стоит церковь с шатровой колокольней. И маленькое кладбище, где похоронены мои предки… Но теперь над всем этим возвышался Дом.
Дом был освещен багровым отсветом далеких пожаров. И я почему-то вошел в Дом, все ожидая окрика сторожа. Но никто меня не окликнул.
Я сразу увидел его. Он сидел один, в плаще и в шляпе на ушах. Неожиданно он обрадовался мне:
– Вы, если не ошибаюсь, наш краевед?.. Слава Богу, хоть одно знакомое лицо! Что вы так на меня смотрите?
– Я думаю, как же вы меня мучили!.. Всю мою жизнь мучили…
